Зарождение сталинизма

Сталин и Бухарин

Если вспомнить о той политике сверхиндустриализации, которая была принята Сталиным в конце 20-х годов, то может показаться, что еще до этого у Сталина появились серьезные внутренние возражения относительно программы постепенного социалистического строительства, предложенной Бухариным. Вместе с тем даже при наличии этих возражений у Сталина были веские причины никого о них не ставить в известность. Во-первых, ему была крайне необходима политическая поддержка бухаринской группы в борьбе против троцкистской и объединенной оппозиции. Кроме того, программа Бухарина служила экономическим обоснованием теории построения социализма в одной стране. И наконец, было бы трудно предъявить Троцкому стандартное обвинение в «недооценке крестьянина», не поддерживая одновременно оптимистический тезис о том, что крестьянская масса, включая кулаков, может «врасти в социализм». Поэтому в течение данного периода Сталин в основном повторял с незначительными купюрами бухаринские идеи об экономических аспектах строительства социализма в одной стране.
Так, например, в своем докладе XIV съезду он призвал к проведению политики завоевания крестьянина-середняка и выразил сожаление в связи с тенденцией определенных кругов поддаваться панике перед лицом «кулацкой угрозы». При наличии двух уклонов, сторонники одного из которых считали, что кулацкой угрозы не существует, в то время как сторонники другого преувеличивали эту угрозу, партии следовало сосредоточить огонь на втором уклоне, ибо переоценка кулацкой угрозы на практике означает классовую борьбу в деревне, возрождение «раскулачивания» периода «военного коммунизма». Критикуя эту часть доклада Сталина, Каменев сказал, что раньше он считал, что Сталин не симпатизирует позиции Бухарина, но «теперь я вижу, товарищи, что т. Сталин целиком попал в плен этой неправильной политической линии, творцом и подлинным представителем которой является т. Бухарин».

В последующие месяцы, когда борьба против объединенной оппозиции приближалась к апогею, Сталин сделал ряд заявлений, чтобы подкрепить именно такое впечатление. В своей работе «К вопросам ленинизма» (январь 1926 г.) он обрисовал бухаринскую картину частного крестьянского хозяйства, постепенно вовлекаемого в русло социалистического развития через кооперативы для целей сбыта, снабжения, получения кредитов и, со временем, производства; он утверждал, что крестьянские массы пойдут по этому пути добровольно, руководствуясь материальными стимулами. Затем он строго отчитал оппозицию за то, что она «не верит в этот новый путь развития крестьянства», поддается панике перед лицом кулачества и забывает тот факт, что «середняк является у нас центральной фигурой земледелия». Подвергнув критике взгляд оппозиции на нэп как на реставрацию капитализма и в основном «отступление», он утверждал, что нэп только начался как отступление и что его следует рассматривать как сложный, двойственный процесс развития капитализма, с одной стороны, и социализма – с другой, «процесс преодоления элементов капиталистических элементами социалистическими». В качестве одного из аргументов, подтверждающих правильность этого утверждения, Сталин указал, что в кооперативах уже состоит более десяти миллионов членов. Другими словами, отступление закончилось, и в условиях нэпа уже осуществляется продвижение к социализму: «На самом деле мы наступаем уже несколько лет, и наступаем с успехом, развивая нашу индустрию, развивая советскую торговлю, тесня частный капитал».
Хотя в этот период Сталин начал подчёркивать значение развития тяжелой промышленности для индустриализации, он поддерживал бухаринскую критику Преображенского. «У нас имеются в партии люди, рассматривающие трудящиеся массы крестьянства как чужеродное тело, как объект эксплуатации для промышленности, как нечто вроде колонии для нашей индустрии, – сказал он в одном из выступлений в апреле 1926 г. в Ленинграде. – Эти люди – опасные люди, товарищи». Повышение жизненного уровня крестьян, продолжил Сталин, является одной из предпосылок развития промышленности. Поэтому нельзя согласиться с теми, кто утверждает, что следует увеличивать давление на крестьянство путем повышения налогов и цен на промышленные товары. Ведь это подорвет союз рабочих и крестьян и, следовательно, саму основу диктатуры пролетариата.
Выступая на XV конференции ВКП(б), Сталин придал своей критике еще более острый характер. Он дословно процитировал слова Преображенского о законе первоначального социалистического накопления, а затем добавил: «Я думаю, что Преображенский, приравнивая крестьянское хозяйство к «колонии» и пытаясь строить отношения между пролетариатом и крестьянством как отношения эксплуатации, – подрывает тем самым, пытается подорвать, сам того не понимая, основы всякой возможной социалистической индустриализации». Далее Сталин утверждает, что Преображенский фактически рекомендует «капиталистические методы индустриализации», которые приведут к противопоставлению интересов индустриализации и интересов трудящихся масс, к усугублению внутренних противоречий в стране, к обнищанию массы рабочих и крестьян, а также к тому, что прибыли будут использоваться не для повышения уровня жизни народа, а для экспорта капитала, для расширения базы капиталистической эксплуатации в стране и за границей. Что же касается «социалистического метода индустриализации», то он, напротив, обеспечивает сочетание интересов индустриализации и интересов трудящихся, приводит не к обнищанию, а к повышению уровня жизни населения, смягчает и устраняет внутренние противоречия в стране и постоянно расширяет внутренний рынок и его емкость, создавая тем самым прочную основу для развития индустриализации. Социалистический метод индустриализации путем «улучшения» уровня жизни масс, включая основную массу крестьянства, и является советским путем.
Таков был смысл послания, с которым Сталин обратился к правящей партии. Его действенности способствовало то, что формулировки, использованные Сталиным, существенно отличались от формулировок Бухарина. Бухарин предупреждал, что для строительства социализма в России потребуется очень длительный период, что продвижение вперед обязательно пойдет черепашьим шагом. Сталин исподволь пропагандировал более оптимистические перспективы. В своем докладе в Исполкоме Коминтерна в декабре 1926 г. он подверг резкой критике Троцкого, утверждавшего, что может понадобиться около пятидесяти или даже ста лет для того, чтобы такое отдельно взятое социалистическое государство, как Россия, смогло создать более мощные производительные силы, чем в капиталистических странах. По словам Сталина, феодальному строю понадобилось около двух веков, чтобы продемонстрировать свое превосходство над рабовладельческим строем, а буржуазному – лет сто или меньше, чтобы продемонстрировать свое превосходство над феодальным. Однако теперь, когда технический прогресс привел к резкому ускорению темпов развития, социалистическая система хозяйствования может развиваться «бешеными темпами» и обогнать капитализм за гораздо более короткий срок. Поскольку народное хозяйство является единым и сконцентрированным и к тому же ведется на плановой основе, социалистическая система сможет продемонстрировать свое превосходство над разъедаемой противоречиями капиталистической за сравнительно сжатые сроки. «Не ясно ли после всего этого, что оперировать тут перспективой в пятьдесят и в сто лет – это значит страдать суеверной верой запуганного мещанина во всемогущество капиталистической системы хозяйства?» Эта оптимистическая оценка перспектив социалистического развития, несомненно, во многом содействовала политическим успехам Сталина. Ведь Сталин апеллировал к господствующему в партии стремлению сосредоточить внимание и силы на задачах развития советской страны;
он давал понять, что полностью социалистическое народное хозяйство может быть создано за сравнительно короткий период.
То, что Сталин солидаризировался со взглядами умеренных, сослужило ему хорошую службу на важнейшем этапе его борьбы за ведущую роль в партии. Он воспользовался политической силой умеренных, популярностью Бухарина в партийных кругах, а также привлекательностью его концепции аграрно-кооперативного социализма. Вместе с тем, участвуя в дискуссии о построении социализма в одной стране, Сталин не просто дословно повторял позицию Бухарина. Развивая свою аргументацию, он умело включал в нее собственные элементы. Например, он проводил разграничение между «полной победой» и «полной гарантией», увязывая теорию построения социализма в одной, отдельно взятой стране с постулатом международной коммунистической революции, что было не по-бухарински. Более того, основной темой в выступлениях Сталина были «внутренние силы» революции, то есть возможность построения полного социализма в Советской России без помощи со стороны будущих революций в других странах. Бухарин же предлагал нечто совершенно иное: концепцию особого пути строительства социализма в России. И дело не только в том, что Сталин избрал не этот путь в конце 20-х годов; есть основания задаться вопросом о том, поддерживал ли он вообще Бухарина, даже когда казалось, что он это делал в 1924 – 1926 гг. Одним из аргументов против этого является уже упоминавшаяся оптимистическая оценка Сталиным сроков социалистического строительства. Ведь если серьезно относиться к идее Бухарина о путях строительства социалистического общества, то трудно представить себе, что оно не будет осуществляться тем «черепашьим шагом», о котором он говорил. Поэтому аргументация, которой пользовался Сталин, намекая на более ускоренные темпы строительства, не только не была бухаринской; она свидетельствовала о том, что даже в то время он предлагал иной путь строительства социализма, революционный, а не эволюционный подход к проблеме.
Определенные указания на этот счет можно найти в работах самого Сталина. 7 ноября 1925 г., в день восьмой годовщины революции, Сталин опубликовал в «Правде» статью «Октябрь, Ленин и перспективы нашего развития». Основной темой статьи является аналогия между периодом подготовки Октябрьского восстания и современным этапом. Оба периода представляют собой «переломный момент в развитии нашей революции». Перед Октябрьской революцией задача состояла в том, чтобы осуществить переход от буржуазной к пролетарской власти; в данный момент необходим переход от нэповской экономики к социалистической. До Октября международная ситуация определялась войной между двумя коалициями европейских государств, а внутренняя – различными признаками революционизации масс в России. На современном же этапе мир разделен на капиталистический и социалистический лагерь, а экономические и социальные условия внутри России улучшились настолько, что стал возможен рывок вперед на хозяйственном фронте. В 1917 г. партии удалось свергнуть буржуазную власть благодаря ленинской твердости, которая позволила осуществить дело пролетариата перед лицом невероятных трудностей и колебаний в определенных партийных кругах. Сейчас, когда результат борьбы все еще не предрешен, у партии есть все возможности ликвидировать капиталистические элементы в экономике при условии, что она сможет вновь продемонстрировать ленинскую твердость перед лицом огромных трудностей и возможных колебаний в определенных кругах партии. Такая ленинская твердость, заявил Сталин, является одним из необходимых условий победы в строительстве социализма.
Очевидно, что в это время Сталин рассматривал современный период как аналог 1917 г. Он считал строительство социализма революционным начинанием, сравнимым по историческому значению с приходом большевиков к власти в октябре 1917 г. Он был готов принять жесткий курс, как это сделал Ленин в 1917 г., в осуществлении внутренних революционных преобразований. Кроме того, он был готов преодолеть колебания или сопротивление, которые могли возникнуть в определенных партийных кругах, и, так же как и раньше, в случае необходимости действовать смело и решительно, по-ленински. Именно такие выводы можно было сделать из юбилейной статьи. И если в то время они не были широко осознаны (судя по имеющимся указаниям, это было именно так), так это потому, что мало кто, или вообще никто, в партии не смог проникнуться сталинским чувством современности как аналогии с 1917 г., чувством, что назревает новый Октябрь. И действительно, в разгар нэпа такая аналогия могла показаться весьма искусственной: почему же ближайшее будущее должно быть похоже на невероятный революционный подъем в России, вызванный первой мировой войной? Итак, партийная общественность не придала большого значения этой статье или не сумела прочесть ее как предзнаменование грядущего.
Больше всего Бухарин опасался того революционного подхода к социалистическому строительству, который был характерен для периода «военного коммунизма» с принудительными хлебозаготовками и гражданской войной в деревне. Этими опасениями и мотивировалось его неприязненное отношение к левым в партии, политические рекомендации которых, казалось, подразумевали революционный подход (хотя сами левые отрицали это). Стержнем его концепции аграрно-кооперативного социализма было реформаторство, постепенность и стремление к сохранению гражданского мира, к которым призывал Ленин в своих последних статьях. Бухарин подчеркивал, что страну, три четверти населения которой составляли крестьяне, следует вести к социализму, применяя методы убеждения, присущие нэпу, а не методы принуждения, характерные для периода «военного коммунизма». Следовательно, подход к решению поставленных задач должен быть эволюционным. Партии, говорил Бухарин, не следует ориентироваться на какую-то «третью революцию», ей необходимо настойчиво проводить мирную организаторскую работу, продолжая классовую борьбу в основном в экономических формах и не отрываясь от основной массы крестьянства. Хотя внутренняя классовая борьба может время от времени обостряться, в целом «у нас классовая борьба будет постепенно уменьшаться и уменьшаться, пока не отомрет в коммунистическом обществе без всякой третьей революции».
Насколько тезис о необходимости «третьей революции» был близок социалистическому мировоззрению Сталина, настолько же он был чужд Бухарину. Перспектива постоянно ослабевающей внутренней классовой борьбы как правильного пути к социализму была психологически глубоко чужда Сталину. Как марксист и ленинец, он жил для битвы, борьбы, завоеваний. Что бы ни говорил Ленин в последние годы своей жизни о гражданском мире и реформаторстве, для Сталина социализм всегда оставался доктриной классовой войны. Сталинское понимание Ленина заключалось в определении задачи строительства социализма в рамках теории «кто кого?», то есть кто победит в классовом противоборстве между пролетарской диктатурой и советской буржуазией. Сталин со всей откровенностью сформулировал данную проблему именно в этих терминах, выступая в Исполкоме Коминтерна в декабре 1926 г.: «Но что значит построить социализм, если перевести эту формулу на конкретный классовый язык? Построить социализм в СССР – это значит преодолеть в ходе борьбы своими собственными силами нашу, советскую, буржуазию». Если рассматривать этот вопрос глубже, то мысль о недопустимости «третьей революции» входила в противоречие со сталинской оценкой самого себя и своей судьбы. Разве мог бы он проявить себя как новый герой революции, как преемник Ленина, если бы не взялся за решение сложных проблем нового исторического периода, сравнимого с периодом 1917 г., и не преодолел эти проблемы? Без «третьей революции» не могло быть второго Ленина.
По этим и другим причинам Сталин возражал против настойчивого призыва Бухарина искоренить из партийной практики остающиеся пережитки «военного коммунизма», и в частности его «командно-приказные методы». Глубоко укоренившаяся приверженность Сталина к категорическим приказам и указаниям описана здесь достаточно подробно. Кстати, она была характерна не только для него, но для многих других членов партии, особенно тех, кто, как и сам Сталин, выдвинулся или занимал руководящие должности во время гражданской войны. В последние годы жизни Ленин был весьма обеспокоен этим явлением, которое он назвал «комчванством». Этот термин подразумевал, что «человек, состоя в коммунистической партии и не будучи еще оттуда вычищен, воображает, что все свои задачи он может решить коммунистическим декретированием». Впоследствии выяснилось, что избавиться от этого элемента на партийной работе весьма нелегко.
Хотя в политической области «военный коммунизм» уступил место нэпу, он оставил свой отпечаток как на образе мышления, так и на поведении многих членов партии. Гражданская война оказала решающее влияние как на самого Сталина, так и на многих других представителей его поколения и более молодых людей. Оно ощущалось в их поведении, оценке людей и проблем и даже в их манере одеваться. Их большевизм подвергся определенной милитаризации. Хотя прошедшие четыре-пять лет нэпа были периодом великих перемен, они не переделали ни самих этих людей, ни привычки их политической жизни. У многих из них еще свежи в памяти приятные воспоминания об атмосфере «штурма и натиска», характерной для первых лет борьбы. Этот факт, а точнее, одно из его следствий подчеркнул сам Сталин в одном из своих немногочисленных выступлений в поддержку позиции бухаринцев. В своем докладе XIV съезду он заявил: «Если задать вопрос коммунистам, к чему больше готова партия – к тому, чтобы раздеть кулака, или к тому, чтобы этого не делать, но идти к союзу с середняком, я думаю, что из 100 коммунистов 99 скажут, что партия всего больше подготовлена к лозунгу: бей кулака. Дай только – и мигом разденут кулака. А вот что касается кулака, чтобы не раскулачивать, а вести более сложную политику изоляции кулака через союз с середняком, то это дело не так легко переваривается». Даже если Сталин и преувеличил для вящей убедительности актуальность лозунга «бей кулака», нет сомнений, что такие настроения были широко распространены в партии. Вместе с тем – и это вполне понятно – Сталин воздержался от утверждения, что он сам склонен разделять такие настроения.
В контексте этой дискуссии следует отметить, что тезис о «социализме в одной стране» как политическое и идеологическое течение в большевизме после Ленина имел более чем одну трактовку. Хотя наличие двух толкований стало очевидным только в конце 20-х годов, для Сталина этот тезис означал совсем не то, что для Бухарина. Согласно сталинской трактовке, постулат международной коммунистической революции оставался незыблемым, но основной упор делался на способность одной страны добиться «полной победы» в строительстве социализма собственными силами. Позиция Сталина по вопросу о сроках построения социализма была гораздо более оптимистической, чем позиция Бухарина. Она была проникнута духом экспансивного и даже воинствующего «русского красного патриотизма», который напрочь отсутствовал в трактовке Бухарина. Не отрекаясь явно от нэпа, Сталин черпал вдохновение в том наследии периода «военного коммунизма», которое Бухарин решительно отвергал. Авторитетным источником его концепций служили ленинские работы. В противовес бухаринскому эволюционному подходу и перспективе постоянного ослабления внутренней классовой борьбы сталинская трактовка имела в виду революционный способ социалистического строительства, перспективу классовой борьбы и «ленинскую твердость».
В середине 20-х годов эти различия между двумя трактовками учения о построении социализма в одной стране не были очевидными. Отчасти вследствие того, что Сталин не проработал свою позицию так глубоко, как Бухарин. Но главной силой, способствовавшей сокрытию противоречий, были потребности коалиционной войны против левой оппозиции. Пока это противоборство продолжалось, Сталин и Бухарин были вынуждены выступать единым фронтом и затушевывать скрытые разногласия. Более того, стремясь отмежеваться от левых, Бухарин счел целесообразным детально разработать свою эволюционную концепцию социалистического строительства, в то время как Сталин, позиция которого в определенном отношении близка к позиции левых, был вынужден затушевывать эти аспекты своей трактовки и даже повторять аргументы Бухарина таким образом, что временами он сам казался убежденным бухаринцем. Однако ложный характер этого впечатления стал очевиден после поражения левой оппозиции, когда сдерживающие Сталина факторы, связанные с борьбой против нее, перестали существовать.

XV съезд ВКП(б)

Во второй половине 1926 г. Троцкого, Зиновьева и Каменева вывели из Политбюро. Это стало первым предзнаменованием окончательного поражения объединенной оппозиции, которая приняла свой последний бой на пленуме ЦК в октябре 1927 г. Разглашение в России ее платформы, положения которой впоследствии были опубликованы за границей, запрещалось. Власти подавили ее попытки мобилизовать поддержку со стороны рабочих путем нелегального распространения таких материалов, как текст ленинского «политического завещания», и организации уличных демонстраций в Москве и Ленинграде 7 ноября 1927 г., в десятую годовщину революции. Через неделю после попыток оппозиции организовать эти демонстрации ЦК и ЦКК приняли совместное постановление об исключении Троцкого и Зиновьева из партии и о рассмотрении вопроса об оппозиции на предстоящем XV съезде. Между тем без лишнего шума провели чистку сторонников оппозиции на низовом уровне в партии, а также были приняты другие антиоппозиционные меры.
На съезде, который открылся в начале декабря, основной политический доклад сделал Сталин. Он заявил, что в ходе предсъездовских обсуждений в партийных организациях страны за тезисы оппозиции проголосовали только 4 тысячи из 728 тысяч членов партии. Сталин отверг предложение оппозиции, в соответствии с которым ее фракционная организация была бы распущена, а сама она подчинилась бы решениям большинства, сохранив за собой право продолжать отстаивать свои позиции в рамках, определенных Уставом партии. Сталин мотивировал это тем, что в партии нет места для «дворян», пользующихся привилегиями и «крестьян, лишенных этих привилегий», и подчеркнул, что «мы не хотим иметь в партии дворян». Его бескомпромиссная позиция взяла верх. В резолюции, представленной специальной комиссией под председательством Орджоникидзе, участие в троцкистской оппозиции объявлялось несовместимым с членством в партии и содержалось указание об исключении из партии 75 видных оппозиционеров, в том числе Каменева и Пятакова. Резолюция была принята единодушно, несмотря на то что один из 75 исключенных, Смилга, выступил с мужественным, но безрезультатным протестом. Ему было разрешено огласить принципиальное заявление от своего имени и от имени трех других исключенных – Радека, Раковского и Николая Муралова. После того как съезд принял такое решение, в начале 1928 г. около тридцати лидеров оппозиции во главе с Троцким были высланы. Местом ссылки Троцкого стала Алма-Ата. Многие из членов оппозиции публично заявили о своей политической капитуляции и обратились с просьбой о восстановлении в партии. Это был разгром левой оппозиции как политической силы.
В докладе съезду Сталин перечислил семь основных политических разногласий между «партией» и оппозицией. Первое противоречие, которому он уделил больше всего внимания, было вызвано тем, что оппозиция якобы отрицала возможность победоносного строительства социализма в СССР. Какими бы левыми фразами и революционными жестами ни прикрывалась оппозиция, сказал Сталин, это отрицание равнозначно «капитуляции» перед лицом капиталистических элементов в стране и перед международной буржуазией. Важно отметить, что, обосновывая обвинения в капитулянтстве, Сталин напомнил о революции 1917 г. В обширном историческом экскурсе он заявил, что Зиновьев и Каменев отказались поддержать Октябрь, а Троцкий, который поддержал его, сделал это «с оговорочкой», так как в июне 1917 г. он опубликовал новое издание своей брошюры «Программа мира», в которой утверждалось, что революционная Россия не сможет выстоять в условиях консервативной Европы, если революции не произойдут и в других странах. Ленин же поддержал Октябрьское восстание «без оговорок», так как считал, что пролетарская власть в России сможет сама по себе стать основой, которая поможет рабочим других стран избавиться от буржуазии. Здесь мы видим еще одно свидетельство того, что Сталин усматривал взаимосвязь между революционной ситуацией в 1917 г. и той ситуацией, которая, по его мнению, назревала в России в описываемый период.
Впоследствии индустриализация с упором на тяжелую промышленность, осуществлявшаяся головокружительными темпами, и насильственная массовая коллективизация крестьянства стали отличительными приметами той революции сверху, начало которой было положено Сталиным в 1929 г. А пока что на XV съезде, который закрепил победу коалиции Сталина-Бухарина над коалицией Троцкого-Зиновьева, он лишь обозначил начало новой фазы партийной борьбы, наметив эти две темы в самых общих чертах. Прежде всего он заявил, что проявившиеся «элементы товарного голода» неизбежно просуществуют еще «несколько лет», так как, исходя из потребности индустриализации, промышленность средств производства должна развиваться быстрее легкой промышленности. Одновременно он исказил суть предлагаемой Троцким «сверхиндустриализации» как средства преодоления товарного голода путем полномасштабного развития легкой промышленности за счет тяжелой. Таким образом, Сталин подготовил почву для того, чтобы впоследствии предложить собственную концепцию сверхиндустриализации. Далее он заявил, что пока еще мало сделано для того, чтобы ограничить и изолировать класс кулаков экономическими мерами, например отказывая в предоставлении сельскохозяйственных кредитов. В данной ситуации, добавил он, была бы ошибочной и ликвидация кулака административными мерами, то есть силами ГПУ, хотя, конечно, нельзя исключить «применения некоторых необходимых мер против кулака». Этот осторожный шаг, свидетельствующий о сближении с антибухаринской политикой раскулачивания, придал больший вес его словам в докладе съезду о том, что выход из тяжелого положения в сельском хозяйстве заключается «в переходе мелких и распыленных крестьянских хозяйств в крупные и объединенные хозяйства на основе общественной обработки земли». В последние минуты съезда, когда шло голосование по резолюции о сельскохозяйственной политике, в ее текст была поспешно включена следующая поправка: «В настоящий период задача преобразования и объединения мелких индивидуальных хозяйств в крупное коллективное хозяйство должна быть поставлена в качестве основной задачи партии в деревне». Таким образом, призыв Сталина к коллективному ведению сельского хозяйства стал частью официальной политики, и XV съезд вошел в учебники по истории партии как «съезд коллективизации».

Поражение правой оппозиции

Итак, политическая ситуация изменилась, и Сталин получил возможность подготовиться к решающему наступлению на бухаринцев. Возникли новые экономические обстоятельства, которыми можно было воспользоваться. В конце 1927 – начале 1928 г. Советская власть столкнулась с острой проблемой нехватки хлеба. Одной из причин того, что крестьяне отказывались поставлять зерно на рынок, был товарный голод, вызванный, среди прочего, финансовой политикой, принятой под влиянием бухаринской философии низких цен. Руководители партии выехали на места в главные житницы страны, для того чтобы активизировать кампанию хлебозаготовок. Сталин поехал в Сибирь. Отправляясь в эту поездку на поезде из Москвы 15 января 1928 г., он, возможно, вспоминал о том, как десять лет назад участвовал в хлебозаготовительной кампании в Царицыне. Сталин провел три недели в крупных сибирских городах – Новосибирске, Барнауле, Рубцовске и Омске. На совещаниях с представителями местного партийного аппарата и органов государственной власти он указывал, какую линию им следует проводить. Наконец-то он получил возможность применить на практике ту «ленинскую твердость», которая, как он предвидел, понадобится для революционного процесса строительства советского социализма.
Краткое изложение его выступлений в Сибири было впервые опубликовано в Собрании сочинений Сталина только двадцать четыре года спустя. Эти выступления свидетельствуют о том, что представители на местах реагировали на сложившуюся ситуацию в духе нэпа, а Сталин – в духе «военного коммунизма». Узнав о том, что кулаки придерживают излишки хлеба в ожидании троекратного повышения цен, Сталин дал указание сдавать запасы по существующим ценам, а в случае отказа – конфисковать их и распределять 25 процентов среди бедняков по твердым низким ценам или в кредит. Это был возврат к «комитетам бедноты». Кроме того, он дал указание привлекать уклоняющихся к ответственности по статье 107 Уголовного кодекса, предусматривающей строгое наказание за «спекуляцию». Когда представители на местах сказали, что это будет «чрезвычайная мера», к которой не готовы работники суда и прокуратуры, Сталин ответил: «Допустим, что это будет чрезвычайная мера. Что же из этого следует?» Чрезвычайные меры могут дать великолепные результаты, а работники суда, которые не готовы применять их, должны быть подвергнуты чистке. Если же кулаки ответят на это саботажем поставок в следующем году, то ведь угроза саботажа всегда существует, и тогда понадобятся новые меры, в частности организация колхозов и совхозов. Советская индустрия не должна зависеть от капризов кулака. В течение трех-четырех лет следует создать достаточное количество колхозов и совхозов для того, чтобы хотя бы на треть удовлетворить потребности страны в зерне. Мандатом на такие действия, по словам Сталина, является положение о коллективизации, в последнюю минуту включенное в резолюцию XV съезда о сельскохозяйственной политике. В заключение Сталин сказал: «Наша обязанность – выполнить эти указания».
Борьба Сталина за жесткие меры при хлебозаготовках может рассматриваться как существенный поворот в жизни России, который «раз и навсегда нарушил непрочное психологическое равновесие, на котором основывались отношения между партией и крестьянами. Заявления, сделанные Сталиным в Сибири, свидетельствуют о том, что у него не было никаких иллюзий на этот счет. Легко было предвидеть, что предложенные жесткие чрезвычайные меры, напоминающие о насильственных хлебозаготовках в период «военного коммунизма», в следующем году спровоцируют еще большее неповиновение крестьян, что в свою очередь послужит оправданием и стимулом для принятия более радикальных мер, кульминацией которых станет кампания массовой коллективизации, задуманная Сталиным. Именно так и произошло в 1928 – 1929 гг. Избрав этот политический курс, Сталин стремился не только преодолеть кризис хлебозаготовок в соответствии с революционным подходом к социалистическому строительству, но и выиграть последний раунд в борьбе за лидерство. Его стратегия заключалась в том, чтобы побудить и заставить партийный истэблишмент проводить жесткую сталинистскую линию в отношении крестьянства и тем самым поставить группу Бухарина в невыгодное положение как оппозиционную. Успешно решив первую задачу, он мог рассчитывать на успех и в решении второй, ибо ему было известно, как он сам сказал на пленуме ЦК в апреле 1929 г., что «Бухарин убегает от чрезвычайных мер, как черт от ладана».
Эта стратегия увенчалась успехом, но не без борьбы в партии. Рассматриваемый период был долгим и одним из самых трудных в карьере Сталина. Ему приходилось неоднократно идти на попятный, когда в партии начинались колебания по вопросу о том, стоит ли меряться силами с зажиточными слоями крестьянства, в том числе с середняками, игравшими жизненно важную роль в народном хозяйстве, и с кулаками. Умеренные во главе с Бухариным, Рыковым и Томским вели упорную закулисную борьбу, а также (по мере возможности) борьбу в партийной печати за то, чтобы помешать движению политического маятника в крайнее, требуемое Сталиным положение. Поддержав жесткие методы хлебозаготовок в начале 1928 г., они все же стремились не допустить крайностей и выступали против раскулачивания. Они призывали повысить цены на хлеб, чтобы побудить крестьян добровольно сдавать излишки. Они призывали к борьбе с товарным голодом при помощи сбалансированной инвестиционной политики, которая сохранила бы минимальный уровень прироста в легкой промышленности, а не сосредоточивала бы практически все имеющиеся ресурсы на развитии тяжелой. И наконец, они выступали против ускоренной массовой коллективизации как панацеи от всех экономических бед. Оспаривая заявление Сталина о том, что ленинский призыв к «кооперированию в России» касался в основном производственных коллективов или колхозов, они продолжали утверждать, что закупочные, кредитные и рыночные кооперативы представляют собой магистральный путь социалистического строительства в деревне. Цель коллективизации можно рассматривать как желательную только после того, как в стране будет достигнут более высокий уровень механизации. В неопубликованных записках в ЦК, составленных в мае и июне 1928 г., Бухарин ставит вопрос следующим образом: «Если все спасение в колхозах, то откуда деньги на машинизацию? И правильно ли вообще, что колхозы у нас должны расти на нищете и дроблении?». К этому времени уже стало очевидно, что Сталин взял антибухаринский курс, а бухаринцы оказывают ему решительное сопротивление в партии. Однако Сталин не пошел на открытое столкновение с ними. Даже в конце ноября 1928 г., когда на пленуме ЦК Сталин заявил о существовании «правого уклона» в партии, он не сказал, что во главе его стоят Бухарин, Рыков и Томский. То, что Сталин не сразу пошел на открытый конфликт, свидетельствует среди прочего о сильных политических позициях его новых противников. Одним из источников этой силы было то, что бухаринская школа мысли по-прежнему пользовалась определенным влиянием в некоторых партийных кругах; кроме того, существовал еще и организационный фактор.
Бухаринская группа не была столь сплоченной, как группа сторонников Сталина, а представляла собой коалицию единомышленников в партии. И все же в организационном плане она являлась серьезной силой. Ранее Сталин был вынужден сотрудничать с ней в борьбе против троцкистской и объединенной оппозиций, и это пошло ей на пользу. Все три лидера этой группы входили в число девяти членов Политбюро, вновь избранного после XV съезда. У бухаринцев были сильные позиции во влиятельной московской партийной организации, отчасти благодаря поддержке ее секретаря Н. А. Угланова, кандидата в члены Политбюро и члена Секретариата и Оргбюро. Они пользовались значительным влиянием в советской правительственной бюрократии, которую возглавлял Рыков как премьер, и в профсоюзной иерархии, подчиненной Томскому. Другой опорной точкой этой группы была газета «Правда». Ее главным редактором был Бухарин, а его сторонники – А. Слепков, В. Астров, Д. Марецкий, А. Зайцев и Е. Цейтлин – в 1928 г. входили в редколлегию. Хотя газета и не являлась рупором бухаринцев, взгляды Бухарина находили отражение на ее страницах. Сам Бухарин опубликовал в «Правде» такие основополагающие материалы, отражающие позицию бухаринцев, как «Ленинизм и проблема культурной революции» и «Записки экономиста» в 1928 г., а также яркое обращение – «Политическое завещание Ленина» в январе 1929 г., в пятую годовщину смерти Ленина.
То, что бухаринцы оказались слабее сталинистов во внутрипартийной борьбе в 1928 – 1929 гг., являлось во многом следствием превосходства политического механизма, созданного Сталиным и его последователями в партийном государстве. Однако было бы неверно расценивать поражение бухаринцев как победу сталинской фракции за счет организационной силы. Как и на предыдущем этапе борьбы за лидерство, здесь сыграли свою роль кажущаяся убедительность используемых Сталиным аргументов и его навыки, грубые, но эффективные, внутрипартийной борьбы. В некоторых случаях форумом, где проходили дискуссии, был так называемый расширенный пленум с участием ЦК в составе 121 члена и кандидата в члены и ЦКК в составе 195 членов. Хотя в большевистской правящей прослойке к этому времени было вполне достаточно людей, в той или иной степени обязанных своей карьерой сталинской организации, большевистская правящая прослойка еще не стала группой сталинских подпевал, в которую она превратилась в период террора. Сталин был фигурой, олицетворяющей внушительную власть, но еще не стал властелином-тираном. Ему приходилось вести бой со своими противниками в Центральном Комитете, где результаты голосования во многом зависели от убедительности предлагаемых программ и аргументов.
Сталин, свободный от прежних ограничений, развил собственную версию строительства социализма, превратив ее в последовательную идеологическую доктрину. Некоторые соображения, которые раньше высказывались в форме намека или косвенно, были изложены четко, с той внешней убедительностью, которую Сталин продемонстрировал в спорах с Троцким, Зиновьевым и Каменевым. Здесь Сталин, по сути, свел воедино свою старую русоцентристскую и великодержавную доктрину социализма в одной стране с программными установками ускоренной индустриализации и коллективизации, и все же по некоторым вопросам он занимал гибкую позицию или использовал умеренные формулировки, чтобы избежать возможных негативных последствий осуществления его программы.
Важной вехой в развитии его аргументации стало выступление на пленуме ЦК 4 – 12 июля 1928 г. Выступая 9 июля, Сталин, как и Преображенский до него, назвал ключевым моментом индустриализации «накопление». Основным источником накопления должны стать «ножницы» между городом и деревней, то есть продажа крестьянину промышленных товаров по высоким ценам и закупка сельхозпродукции по низким. Сталин отказался от использованного Преображенским неудачного термина «эксплуатация», сказав, что «это есть нечто вроде «дани», нечто вроде сверхналога». О смычке между рабочим классом и крестьянством – а в партии считалось непреложной истиной, что такая смычка должна быть сохранена, – Сталин сказал, что существует не только «смычка по текстилю», но и «смычка по металлу», или индустриализация. Преимуществом последней является то, что она создает возможность «переделать постепенно крестьянство... в духе коллективизма». Однако совместим ли курс на коллективизацию и ускоренное развитие тяжелой промышленности с нэпом, который, как считала партия, она продолжает проводить? Сталин казуистически обошел этот вопрос, реинтерпретировав сам нэп в военных, революционных терминах, как «победоносное и систематическое наступление... на капиталистические элементы нашего хозяйства». А капиталистические элементы, в том числе кулаки, естественно, будут оказывать сопротивление этому наступлению всеми возможными способами. Следовательно, классовая борьба, одним из проявлений которой являются недавние чрезвычайные меры, должна рассматриваться как нормальное явление в условиях нэпа. Затушевав таким образом различие между «военным коммунизмом» и нэпом, Сталин выдвинул новый, явно антибухаринский тезис, который с тех пор стал основополагающим в сталинизме, – классовая борьба неизбежно обостряется с продвижением страны к социализму.
В 1925 г. Сталин уже говорил о том, что в партии существуют скрытые антикулацкие настроения – «бей кулака». Как вспоминает Валентинов, опираясь на собственный опыт работы в одном из московских бюрократических аппаратов и деятельности в политических кругах в те годы, такие настроения были весьма распространены среди членов партии. Он также пишет, что модель индустриализации, предложенная Преображенским, нашла определенный положительный отклик в партии, которая так и не смогла избавиться от подозрения, что нэп угрожает ей, так как предоставляет возможность буржуазии внутри страны обогащаться и набирать силу. Более того, Валентинов пишет, что «партия, особенно в ее низовых ячейках, инстинктивно, подсознательно была против нэпа». Если даже Валентинов, свидетель и участник первых лет жизни Советского государства, и сгущает краски, не может быть сомнений в том, что такие настроения были достаточно широко распространены среди членов партии, которые в те годы придерживались разных, а порой и противоположных взглядов.
Предложенная Сталиным программа неизбежно должна была привлечь тех большевиков, среди которых бытовали подобные настроения, и используемая им аргументация свидетельствует о том, что Сталин это хорошо понимал. Например, в своем выступлении 9 июля 1928 г. он сказал: «Мы не можем жить, как цыгане, без хлебных резервов... Разве не ясно, что великое государство, занимающее шестую часть суши, не может обойтись без хлебных резервов для внутренних и внешних надобностей?» Через несколько дней в публичном выступлении в ленинградской партийной организации он коснулся ряда вопросов, о которых говорил на пленуме, проходившем при закрытых дверях. Полемизируя с Рыковым, который на пленуме выступал за развитие преимущественно легкой промышленности, Сталин, не упоминая его имени, презрительно заметил, что любой, кто пытается сохранить смычку с деревней только через текстиль и забывает о металле и машинах, тем самым увековечивает классовые различия между пролетариатом и крестьянством, и, следовательно, это – «не пролетарский революционер, а “крестьянский философ”». В своем выступлении на ноябрьском пленуме он прямо апеллировал к антикулацким настроениям среди партийного руководства: «Дело тут не в том, чтобы ласкать крестьянина и в этом видеть установку правильных соотношений с ним, ибо на ласке далеко не уедешь...»
Как и во время дискуссии о возможности построения социализма в одной стране, в своих выступлениях Сталин широко использовал ленинские цитаты и излагал свои взгляды так, будто они и есть ленинизм. Не было и намека на то, что это своеобразное сочетание русоцентризма и революционного подхода к строительству социализма можно было бы назвать сталинизмом. Но когда Сталин говорил о Ленине, приписывая ему авторство собственного учения, он имел в виду совсем не то, о чем вел речь Бухарин, когда ссылался на ленинский авторитет. Сталину был больше по душе тот Ленин, который во время введения нэпа отметил: «Мы сейчас отступаем, как бы отступаем назад, но мы это делаем, чтобы сначала отступить, а потом разбежаться и сильнее прыгнуть вперед». Это был тот Ленин, который сформулировал вопрос «кто кого?». Сталин сам признал это, выступая на пленуме ЦК в апреле 1929 г., когда он заклеймил лидеров «правого уклона» в партии – Бухарина, Рыкова и Томского:
«Дело обстоит так, что мы живем по формуле Ленина – «кто кого»: мы ли их, капиталистов, положим на обе лопатки и дадим им, как выражался Ленин, последний решительный бой, или они нас положат на обе лопатки». Описывая положение в стране, Сталин характеризовал его как противоборство противоположных классов. Этот метафорический образ стал как бы манифестом сталинского ленинизма и одновременно свидетельствовал о его постоянной потребности «побить» своего противника, иначе говоря, «нанести удар» и «победить».
Если анализировать сложившуюся ситуацию с сугубо научной точки зрения, то Сталин и на этот раз проиграл «войну цитат» из Ленина. Более того, если бы Ленин вдруг воскрес и смог принять участие в одном из пленумов, проходивших в 1928 – 1929 гг., то он, несомненно, сказал бы, что именно позиция умеренных, как и утверждал Бухарин, соответствует его «политическому завещанию», а Сталин уводит партию по очень опасному политическому пути. Вместе с тем через пять лет после смерти Ленина положение дел в партии и ситуация в стране были таковы, что сталинский ленинизм имел для многих людей большую притягательную силу.
Среди большевиков, которые видели ленинизм сквозь призму позиций Сталина, выделялась такая заметная фигура, как Пятаков, один из 75 исключенных из партии участников левой оппозиции. Пятаков подал заявление о восстановлении в партии, которое было удовлетворено. В 1928 г. он был назначен советским торгпредом во Франции. В это же время Валентинов, который знал Пятакова по работе в «Торгово-Промышленной газете», получил разрешение выехать за границу на лечение и случайно встретился с ним в Париже. Через много лет после того, как Пятаков был расстрелян в 1937 г. в соответствии с приговором сталинского суда по обвинению в измене, Валентинов опубликовал за границей воспоминания об их частной беседе, состоявшейся в 1928 г. Пятаков доверительно сообщил ему, что не только на его взгляд, но по мнению и многих других, «в том числе и членов Политбюро», последние статьи Ленина были «неудачными». По словам Пятакова, они были написаны под давлением угнетающей Ленина болезни. Никто из близко знавших его людей не мог считать нэп верным отражением его философии. Его подлинные взгляды нашли отражение только в одной из его последних статей – «Наша революция». В ней указывается, со ссылкой на слова Наполеона: «On s’engage et puis... on voit»*, что большевики правильно взяли власть, не дожидаясь, пока Россия достигнет культурного уровня, адекватного социализму. И Пятаков утверждал, что в этом растаптывании так называемых «объективных предпосылок», в смелости не считаться с ними, в этом призыве к творящей воле, решающему и всеопределяющему фактору – весь Ленин.
У Пятакова не было оснований считать последние статьи Ленина написанными исключительно под влиянием болезни,тем более что он сам утверждал, что в одной из этих статей – весь Ленин. Вместе с тем у него были все основания особо подчеркнуть ленинский дух революционной боевитости и волюнтаризма, который сохранился в партии даже через 10 лет после революции. Желание вновь перейти в наступление еще сохранилось. И в отличие от Троцкого и его последователей Сталин сумел придать этому течению эффективную идеологическую направленность и возглавить его.
В середине 1928 г. закулисная борьба в партии вылилась в острый открытый конфликт. Атмосфера была настолько напряженной, что Сталин и Бухарин перестали разговаривать друг с другом. Опасаясь, что Сталин привлечет на свою сторону Зиновьева и Каменева, Бухарин решил опередить его. Это был рискованный шаг. Через Сокольникова он пригласил Каменева, который жил тоща в Калуге, встретиться в Москве. 11 июля, через два дня после выступления Сталина на пленуме, Бухарин пришел в московскую квартиру Каменева. Они долго беседовали и продолжили разговор на следующее утро. Бухарин обратился к Каменеву, который вел записи по ходу беседы, считать ее конфиденциальной. Он настоятельно призвал Каменева, а следовательно, и Зиновьева не поддаваться на возможные уговоры со стороны Сталина и выступить против него на стороне умеренных. Дрожащим от волнения голосом (Каменев отмечает это в своих записях) Бухарин детально и образно рассказал об остром конфликте в высших партийных кругах.
По словам Бухарина, Сталин проводит внутриполитическую линию, пагубную для революции. В качестве единственного выхода из затруднений с хлебозаготовками он предлагает чрезвычайные меры, что означает возврат к «военному коммунизму», а это – конец всему. Такая политика приведет к гражданской войне, к восстанию, которое Сталин будет вынужден утопить в крови. Призыв Сталина взимать «дань» с крестьянства означает возврат к теории Преображенского. Его положение о том, что сопротивление должно возрастать пропорционально росту социализма, – это «идиотская безграмотность», это – формула, которая приведет Страну Советов к катастрофе. Сталин – это Чингисхан, беспринципный интриган, все подчиняющий стремлению сохранить власть, единственной формулой которого является месть ударом ножа в спину. «Давайте вспомним, – добавил после этих слов Бухарин, – его теорию “сладкой мести”».
Что же касается собственно политической борьбы, то картина, нарисованная Бухариным, давала основания и для оптимизма, и для пессимизма. Отвечая на вопрос Каменева об имеющихся в его распоряжении силах, он рассказал о ядре, в которое входил он сам, а также Рыков, Томский и Угланов, о поддержке среди ленинградских коммунистов и о том, что Оргбюро на стороне его группы. Также на его стороне были два высокопоставленных сотрудника тайной полиции (ГПУ) – Г. Ягода и М. А. Трилиссер, которые знали о том, что в стране за последнее время произошло 150 вспышек насилия, и это повлияло на их позицию. Ворошилов и Калинин в самый последний момент отказались поддержать группу, очевидно, потому, что Сталин имел над ними какую-то власть. Орджоникидзе сам обратился к Бухарину и в частной беседе осудил Сталина, но в последний момент предал антисталинскую группу. Теперь все зависело от того, удастся ли исподволь объяснить пагубную роль Сталина и убедить колеблющихся членов ЦК в необходимости отстранить его от поста. «Но пока что он отстраняет вас», – заметил Каменев. И так оно и получалось из рассказа Бухарина. Разработанная Сталиным стратегия уже дала первые результаты. Он стремился, по словам Бухарина, поставить бухаринцев перед следующей дилеммой: «Выступать в открытую или не выступать? Если выступим, нас срежут как отщепенцев. Если не выступим, нас срежут несколькими шахматными ходами и взвалят на нас вину, если в октябре не будет хлеба». Поэтому не удивительно, что во время беседы, как вспоминал впоследствии Каменев, на утомленном лице Бухарина было написано отчаяние; порой казалось, что он знает, что обречен.
Попытка Бухарина установить контакт с бывшими лидерами оппозиции сослужила хорошую службу истории, но не ему самому. Он не смог склонить на свою сторону Каменева, который оставил на полях своих записей, касающихся первого дня встречи, следующую пометку: «Все это было заискиванием. Я не нахожу для этого другого слова, в политическом плане, разумеется». Вскоре через существовавший в то время «самиздат» этот сенсационный документ получил распространение в кругах оппозиции. А через несколько месяцев его содержание было изложено в троцкистском «Бюллетене оппозиции», выходившем в Париже, и в других изданиях. Все эти публикации лили воду на мельницу стратегии, разработанной Сталиным, и давали ему материал для обвинения его противников в том, что они пытаются организовать оппозиционный заговор за спиной партии.
Кульминацией этой закулисной борьбы стало затяжное совместное заседание Политбюро и Президиума Центральной Контрольной Комиссии, состоявшееся в конце января – начале февраля 1929 г. Бухарин, Рыков и Томский, которым было предъявлено обвинение в фракционной деятельности,
выступили с заявлениями против Сталина. Сталин перешел в контрнаступление: «Как это ни печально, приходится констатировать факт образования в нашей партии особой группы Бухарина в составе Бухарина, Томского, Рыкова». Это группа правых уклонистов, продолжал Сталин, платформа которой предусматривает замедление темпов индустриализации, свертывание коллективизации и свободу частной торговли. Члены этой группы наивно верят в спасительную роль кулака. Беда их в том, что они не понимают механизма классовой борьбы и не видят, что на самом деле кулак – это заклятый враг Советской власти. Ленин был тысячу раз прав, когда еще в 1916 г. в письме к Шляпникову заметил, что Бухарин «дьявольски не устойчив в политике». А теперь в довершение ко всему выяснилось, что Бухарин по поручению всей группы вел закулисные переговоры с Каменевым с целью создания фракционного блока бухаринцев и троцкистов, направленного против партии и ее Центрального Комитета.
Заседания, проходившие в январе-феврале, сыграли решающую роль. Политбюро и Президиум ЦКК приняли совместное постановление, в котором полностью поддержали позицию Сталина и осудили позицию и действия бухаринцев. Таким образом была подготовлена почва для совместного пленума ЦК и ЦКК в апреле 1929 г., одобрившего принятое ранее постановление об освобождении Бухарина и Томского от занимаемых должностей в «Правде», Коминтерне и Центральном Совете профсоюзов и предупредившего, что малейшая попытка оппозиционной деятельности будет стоить им их мест в Политбюро.
Одержав триумфальную победу над бухаринцами, Сталин вновь обрушился на них с критикой. Его выступление было обвинением оппозиции по всем статьям и практически представляло собой платформу его революционной концепции построения социализма в России. Для вящей убедительности Сталин напомнил об одном из эпизодов своей туруханской ссылки: «Видали ли вы рыбаков перед бурей на большой реке, вроде Енисея? Я их видал не раз. Бывает, что одна группа рыбаков перед лицом наступившей бури мобилизует свои силы, воодушевляет своих людей и смело ведет лодку навстречу буре: «Держись, ребята, крепче за руль, режь волны, наша возьмет!»
Но бывает и другой сорт рыбаков, которые, чуя бурю, падают духом, начинают хныкать и деморализуют свои же собственные ряды: «Вот беда, буря наступает, ложись, ребята, на дно лодки, закрой глаза, авось как-нибудь вынесет на берег». (Общий смех).
Нужно ли еще доказывать, что установка и поведение группы Бухарина как две капли воды похожи на установку и поведение второй группы рыбаков, в панике отступающих перед трудностями?»
После развязки напряжение спало. Умеренные потерпели сокрушительное политическое поражение. В ноябре 1929 г. пленум ЦК отверг как фракционный маневр тщательно сформулированный документ о капитуляции, представленный Бухариным, Рыковым и Томским. Бухарин был выведен из состава Политбюро. Затем Бухарин, Рыков и Томский окончательно отреклись от своих взглядов, и текст их заявления был напечатан в «Правде» 26 ноября. Между тем на низовом уровне проводилась чистка сторонников Бухарина.
Ранее в этом же году Троцкий был выслан в Турцию. С организованной оппозицией было покончено. Борьба за лидерство завершилась, и Сталин вышел из нее победителем. 21 декабря 1929 г., словно для того, чтобы отметить и закрепить эту победу, были проведены официальные торжества по поводу 50-летия Сталина. В день юбилея партия, в которой сталинская фракция теперь имела безраздельную власть, приветствовала его как преемника Ленина, нового вождя.