Социализм в одной, отдельно взятой стране

Ленинские ориентиры

Далеко не последним источником конфликта внутри партии после смерти Ленина было разногласие о курсе политики Советского государства. Предполагалось, что строительство социализма в Советской России будет осуществляться в рамках нэпа, но к вопросу о том, как пойдет этот процесс, существовали принципиальные различные подходы.
«Строительство социализма» – само по себе это понятие означало дальнейшее развитие классического марксистского взгляда на историю. Маркс и Энгельс полагали, что пролетарская революция произойдет в обществах, которые уже достигли стадии индустриализации и урбанизации при капитализме и, следовательно, могут быть быстро преобразованы на этой принципиально новой исторически сложившейся основе. Исходя из этого, они считали, что сразу же после великого восстания рабочих общество уже войдет в «первую фазу» коммунизма, которая позднее, в ходе развития марксистского движения, получила название «социализм». Во время этой переходной первой фазы (Маркс, по-видимому, считал, что она будет длиться месяцами или годами, но не десятилетиями) вознаграждение станут распределять по труду, а управление обществом возьмет на себя революционная диктатура пролетариата. В следующей, высшей фазе коммунистического общества, которую марксисты назвали «коммунизм» или «полный коммунизм», современные производительные силы, которые развивались, но сковывались капитализмом, будут высвобождены, наступит материальное изобилие, вознаграждение начнут распределять по потребностям, а правительство как орган угнетения в его первоначальном смысле прекратит свое существование.
Именно таким представляли классики марксизма будущее после революции. Новым элементом, предложенным ленинским марксизмом, был тезис о том, что в отсталой стране, такой, как Россия, должна пройти целая историческая эпоха между пролетарской революцией и наступлением социализма. Ленин видел Россию вскоре после взятия власти как советскую, но еще не социалистическую страну. В ней уже произошла политическая революция, в результате которой власть взял рабочий класс во главе с партией марксистов-социалистов, но сам образ жизни еще не стал социалистическим, а если и стал, то лишь отчасти. Национализация земли, источников сырья и основных средств производства не превратила Россию в социалистическую страну, несмотря на то что первоначальный период пребывания большевиков у власти был периодом «военного коммунизма». Ибо «социализм» означал не просто общественную собственность на средства производства. Это должно было быть общество, достигшее высокого уровня экономического и культурного развития, общество машинной технологии, население которого, проникнутое социалистическим самосознанием, оказалось бы активно вовлеченным в управление общественными делами и добровольно участвовало бы в кооперативных формах труда. Следовательно, чтобы Россию нэповскую сделать социалистической, требовалось осуществить глубокое обновление общества и преодолеть вековое наследие отсталости, нищеты, неграмотности, религиозности, бюрократии, лености и коррупции. Поэтому социалистическая революция уже после захвата власти рассматривалась как длительный процесс, в рамках которого партия большевиков претендовала на безраздельную власть, исходя из того что только она знает, как руководить многогранной деятельностью по строительству социалистического общества. Именно развитие марксистской мысли в этом направлении и стало одним из вкладов Ленина в коммунизм как идеологию и культуру.
Вполне естественно, что Ленин и его соратники уделяли большое внимание экономическим аспектам развития, и в особенности индустриализации. Еще до прихода большевиков к власти Ленин писал, что придется «либо погибнуть, либо догнать передовые страны и перегнать их также и экономически». Впоследствии Ленин, воодушевленный перспективой электрификации России, которую он считал ключевым моментом в деле экономического возрождения страны, выдвинул следующую формулу: «Коммунизм – это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». В отличие от дореволюционной России и бедной, отсталой, аграрной нэповской России, будущая социалистическая Россия представлялась урбанизированной страной, достигшей достаточно высокого уровня материальной обеспеченности жизни, страной с современной машинной индустрией, особая роль в развитии которой отводилась электрификации в соответствии с десятилетним планом ГОЭЛРО, разработанным по указанию Ленина. В одной из последних своих статей «Лучше меньше, да лучше» Ленин писал, что задача состоит в том, чтобы «пересесть, выражаясь фигурально, с одной лошади на другую, именно с лошади крестьянской, мужицкой, обнищалой, с лошади экономий, рассчитанных на разоренную крестьянскую страну, – на лошадь, которую ищет и не может не искать для себя пролетариат, на лошадь крупной машинной индустрии, электрификации, Волховстроя и т. д.».
Ленин всегда связывал развитие России с международными событиями, в особенности с революциями трудящихся в других странах. «...Полная победа социалистической революции, – сказал он 8 ноября 1918 г., – немыслима в одной стране, а требует самого активного сотрудничества, по меньшей мере, нескольких передовых стран, к которым мы Россию причислить не можем». Выступая на Х съезде, он заявил, что в такой стране, как Россия, где промышленные рабочие составляют меньшинство, а малоземельные крестьяне – подавляющее большинство населения, социалистическая революция может увенчаться окончательным успехом только при двух условиях: заблаговременной поддержке благодаря социалистической революции в одной или нескольких развитых странах, а также союзу между пролетариатом и большинством крестьянского населения. Это мнение считалось общепринятым среди большевиков, и они продолжали придерживаться его, несмотря на ход событий за границей, кульминацией которых стало поражение коммунистов в Германии осенью 1923 г., что подорвало веру большевиков в то, что социалистические революции в Европе произойдут в недалеком будущем. Таким образом, то, что писал по этому вопросу Сталин в своей работе «Об основах ленинизма», является лишь повторением ленинского положения: «Для свержения буржуазии достаточно усилий одной страны, это доказывает история нашей революции. Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства, усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, недостаточно, для этого требуются усилия пролетариев нескольких развитых стран».
Ленин всегда увязывал успехи социалистических преобразований в России с революционными событиями за ее пределами. Однако в последние годы его жизни учение о «строительстве социализма» претерпело определенные изменения. Так, в 1921 – 1923 гг. он придавал большее значение постепенному строительству социализма в России. В статье, опубликованной в ноябре 1921 г. (где содержится знаменитое предсказание, что после победы революции в мировом масштабе золото будет использоваться для строительства общественных уборных в крупных городах), Ленин противопоставлял «революционный подход» к экономическим проблемам, характерный для периода «военного коммунизма», постепенному, осторожному (и, с точки зрения Ленина, более правильному) «реформистскому подходу», принятому в условиях нэпа, а также подчеркивал, что развитие внутренней торговли является ключевым звеном в цепи событий, которым должны овладеть большевики. Более того, в последние годы своей жизни Ленин вывел кардинальную формулу социалистического строительства – «кооперирование в России», то есть вовлечение населения в кооперативы. Он писал, что первые социалисты, например Роберт Оуэн, были правы, представляя себе социализм как общество кооператоров. Ошибка их заключалась в непонимании того, что классовая борьба и политическая революция являются существенными предпосылками реализации мечты о кооперации. Теперь партии предстояло перенести центр тяжести с революции и политической борьбы на мирную организационную и культурную работу – «культурничество». Следует расширять воспитательную работу в сочетании с экономическим стимулированием для того, чтобы вовлечь крестьян и другие слои населения в кооперативы. Однако для осуществления такой культурной революции в России и строительства социализма через нэп понадобится целая историческая эпоха – как минимум 10 – 20 лет.

Дискуссия об индустриализации

Таковы были ленинские принципы политики партии. После смерти Ленина его преемники, принимая эти принципы к сведению, неизбежно должны были сориентироваться в сложившейся ситуации в свете новых условий и проблем, а также собственных политических предпочтений. Взявшись за решение насущных практических проблем, связанных с необходимостью безотлагательной индустриализации, коллективное руководство партии сосредоточило свое внимание не на «культурничестве», а на развитии экономики. Дискуссии в партии о путях строительства социализма в России в основном сводились к спорам об индустриализации. В партийном руководстве произошла поляризация мнений между правыми и левыми. Главными представителями конфликтующих сторон стали Бухарин и Преображенский – соавторы «Азбуки коммунизма», теоретического манифеста «военного коммунизма». Как Бухарин, так и Преображенский претендовали на то, что их политические предписания соответствуют принципам ленинизма, и у обоих были определенные основания для такого утверждения. Однако и тот, и другой – каждый по-своему – в какой-то мере отошли от ленинского наследия.
Отправной точкой для Бухарина были положения Ленина, выдвинутые им в последние годы жизни, – необходимость реформ, ключевая роль торговли, кооперирование в России и культурная революция. Он называл предложенный им путь «аграрно-кооперативный социализм», утверждая, что идея заимствована у Ленина. Построение такого социализма через нэп должно было быть медленным, поэтапным процессом. Путь к индустриализации лежал через стимулирование торговли путем установления низких цен или снижения цен на промышленные товары в соответствии с принципом, по которому расширение эффективного спроса приведет к увеличению производства сельскохозяйственной продукции для сбыта на рынке, а следовательно, и к появлению излишков продукции, которые правительство могло бы обложить налогом, получив таким образом средства для капиталовложений в промышленность.
Бухарин подчеркивал, что путь к социализму «есть путь... очень долгий» в условиях отсталой России, и что при отсутствии технической и экономической помощи других стран в конечном счете получится в лучшем случае относительно отсталый социализм. И все же задача строительства социализма в России может быть решена при условии, что партия станет проводить правильную политику в отношении крестьянства. Эта политика должна быть в первую очередь ориентирована на крестьянина-середняка, являющегося, по словам Ленина, «центральной фигурой нашего земледелия». С одной стороны, расширение нэпа в деревне позволит и поможет трудолюбивым и достаточно состоятельным крестьянам-середнякам и даже кулакам жить в достатке и даже «обогащаться» – термин, который Бухарин использовал в одном из выступлений и от которого ему впоследствии пришлось отказаться. Рыночные отношения станут использоваться для того, чтобы со временем можно было их же преодолеть. С другой стороны, государство трудящихся употребит все мирные средства убеждения в своей борьбе против сельской буржуазии за будущее крестьянских масс. Используя материальные стимулы, оно вовлечет крестьян-середняков в различные кооперативы, в частности в торгово-закупочные и кредитные. Таким образом, постепенно произойдет «врастание» крестьянских кооперативов в систему государственных экономических организаций. Сто миллионов крестьян с их 22 миллионами хозяйств будут вовлечены в социалистическое строительство по пути сельской кооперации. В стране, которая едва вырвалась из тисков ужасающей нищеты, грязи, темноты, варварства и пассивности, решить эту задачу нелегко, но все-таки возможно.
Еще в феврале 1924 г., выступая по вопросу о строительстве социализма, Бухарин заметил (как бы вскользь), что он ведет речь об «одной, отдельно взятой стране». Это расходилось с общепринятой позицией большевиков, ибо Бухарин отделил программу строительства социализма в России от перспектив дальнейших революционных событий в мире. Хотя в то время он и не подчеркивал положение об «одной стране», Бухарин и другие близкие ему члены умеренной группы, например Рыков и Леонид Красин, хорошо понимали его значение. Они были убеждены, что Советская Россия, идущая по пути постепенного строительства аграрно-кооперативного социализма, которое могло быть успешным только в условиях мира и, возможно, при наличии определенной экономической помощи со стороны некоммунистических стран, должна отказаться от стремления к международной коммунистической революции в качестве необходимого элемента и направления своей государственной политики. Отказ Троцкого и его сторонников среди левых поддержать этот курс привел к тому, что Бухарин и другие умеренные заняли враждебную в отношении Троцкого политическую позицию и были готовы объединить усилия со Сталиным в борьбе против него. По их мнению, отказ от тезиса о мировой революции являлся логическим следствием стратегического решения, принятого в 1921 г., о переходе от «военного коммунизма» к нэпу – перехода, необходимость которого была вызвана отсутствием новых революций, на которые Ленин возлагал большие надежды в 1917 г. Бухарин и его сторонники считали, что и сам Ленин в последние годы жизни склонялся к выводам, созвучным их позиции. Как сказал один из них, Авель Енукидзе, в частной беседе с благожелательно настроенным американским журналистом, когда мировая революция не наступит, нам самим придется «расхлебывать кашу».
Итак, левая оппозиция не хотела отказаться от надежд на дальнейшее развитие международной коммунистической революции. Ее не воодушевлял ни призыв, с которым Ленин обратился в последние годы своей жизни, о необходимости действовать постепенно, ни его цель – завершение кооперирования в России по окончании длительного периода культурной революции. В программе левых, сформулированной Преображенским в конце 1924 г., ключевым моментом как в индустриализации России, так и в строительстве социализма провозглашалось «накопление». Государство должно накопить ресурсы для ускоренного роста социалистического (государственного) сектора, который одновременно являлся в основном индустриализированным сектором, за счет в основном аграрного частного сектора. По мнению Преображенского, позиция Советского государства в этом вопросе была в определенном смысле аналогичной позиции предпринимателей на заре капиталистической эпохи, которые «запустили» механизм капиталистического хозяйства, использовав такие процессы накопления, как ограбление колоний и обезземеливание крестьян за счет «огораживания», – т. е. процессы, рассмотренные Марксом в «Капитале» в разделе «Первоначальное капиталистическое накопление». Преображенский полагал, что индустриализация будет осуществляться за счет «первоначального социалистического накопления», т. е. в первую очередь за счет использования финансовых мер (налогов, цен и т. д.) с целью извлечения ресурсов из частного сектора для вложения их в развитие государственной промышленности. Таким образом, хозяйственные отношения между двумя секторами будут основаны на «неэквивалентном обмене».
Преображенский сформулировал этот «основной закон» первоначального социалистического накопления следующим образом: «Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, тем больше социалистическое накопление вынуждено опираться на эксплуатацию досоциалистических форм хозяйства».
12 декабря 1924 г. Бухарин опубликовал в «Правде» острый полемический ответ Преображенскому в статье, озаглавленной «Новое открытие советской экономики, или Как подорвать блок рабочих и крестьян». В статье «закон Преображенского» осуждался как недопустимый подход к строительству социализма в России. Указывалось, что сама идея о «первоначальном социалистическом накоплении», выдвинутая по аналогии с процессами беспощадной эксплуатации, рассматриваемыми Марксом под рубрикой «Первоначальное капиталистическое накопление», является чудовищной. Ограблению крестьян у Маркса соответствует их «эксплуатация» у Преображенского. То, что Маркс назвал катастрофически быстрым «пожиранием» старых экономических форм в период первоначального накопления, неизбежно должно было повториться. В соответствии с предлагаемой моделью социалистической индустриализации рабочий класс «сядет на шею» мелким производителям таким же образом; как это делает плантатор в отношении объекта колониальной эксплуатации. Социалистическая промышленность будет играть роль «метрополий», а крестьянское хозяйство – «мелкобуржуазных колоний». Такая политика отражает троцкистский взгляд на крестьянство как на неизбежного врага и в случае ее осуществления может разрушить или серьезно подорвать основу советской системы – рабоче-крестьянский блок. Она противоречит ленинской концепции аграрно-кооперативного социализма, по которой крестьянин должен оставаться союзником, «пусть даже и невольным», рабочего класса в течение всего периода перехода к социализму. Кроме того, игнорируется ленинская концепция кооперирования в качестве главного средства, с использованием которого крестьянство будет приведено к социализму.
В ответ на эту резкую критику Преображенский заявил, что труды Ленина – это не талмуд, а ленинцы не должны быть талмудистами. Вместе с тем он указал, что его концепция нэповской смешанной экономики как арены конкурентной борьбы между социалистическим и капиталистическим сектором исходит из ленинских идей. Так оно и было на самом деле. В качестве примера можно привести одно из выступлений Ленина в октябре 1921 г., в котором он охарактеризовал положение страны в условиях нэпа как новую, невоенную форму войны, где «враг среди нас есть анархический капитализм и анархический товарообмен». В нэповской России существовала диктатура пролетариата и внутренняя буржуазия и главный вопрос, который еще предстояло решить, был вопрос: «Кто кого? Чья возьмет?» Именно на такой анализ ситуации и опирался Преображенский. Он отверг предложение Бухарина относительно максимальных уступок крестьянину как «вульгарную концепцию ленинизма». Более того, он назвал это «славянофильским, национально ограниченным толкованием ленинизма» в духе старого русского народничества, отражающего влияние 22 миллионов крестьянских хозяйств. Предложение Бухарина о снижении цен приведет к экономическим проблемам. В качестве отправной точки следует брать производство, а не потребление – ведь Ленин учил, что в политике, где положение постоянно изменяется, всегда следует стремиться овладеть решающим звеном в цепи. А в настоящий момент, в период недопроизводства в промышленности и роста розничных цен, решающее звено – это борьба за ускорение индустриализации, что подразумевает более высокие темпы накопления в промышленности.

Победа над Троцким

В начале дискуссии об индустриализации Сталин не внес в нее большого вклада. Его позиция была созвучна позиции бухаринцев, хотя и существовали некоторые косвенные указания – о них речь впереди, – что в глубине души он не был бухаринцем. С другой стороны, он сыграл ведущую роль в разногласиях, которые возникли в партии в описываемый период, когда избрал тезис о «социализме в одной стране» в качестве своей политической и идеологической платформы. Это произошло в конце 1924 г., когда он впервые выступил по вопросу о строительстве социализма в одной, отдельно взятой Советской России.
Систематизировав учение Ленина в работе «Об основах ленинизма», Сталин не только внес свой вклад в большевистское движение, но и добился значительного успеха на пути к преемственности. Но этот успех не был решающим. Ведь Сталин до сих пор не изложил учения, которое принадлежало бы лично ему. Для того чтобы занять выдающееся положение, подобающее новому высшему руководителю, ему нужно было найти позицию, которая пользовалась бы широкой поддержкой в партии и в то же время рассматривалась большевиками как характерная лично для него. Когда Бухарин, выдвинув концепцию построения социализма в одной, отдельно взятой стране, не придал ей основополагающего значения, у Сталина появилась такая возможность. Именно это ему и было нужно. В то время как Бухарин сделал упор на «социализм» и в особенности на его экономический аспект, Сталин ухватился за тему «одной страны» и использовал ее в борьбе против Троцкого по основным идеологическим вопросам политики партии. Этим он существенно укрепил свои позиции в борьбе за главенствующую роль в партии.
Хотя это решение было целесообразным, нет оснований считать, что Сталин принял его так, как это делает хладнокровный политик-практик, использующий в своих целях какой-то вопрос только потому, что этот вопрос является назревшим и насущным. В данном случае речь шла скорее об удачном совпадении конъюнктуры и политических убеждений. Какими бы ни были сомнения Сталина относительно бухаринского аграрно-кооперативного социализма и готовности строить его «черепашьим шагом» (по выражению самого Бухарина), Сталин как политик не мог не испытывать энтузиазма в связи с идеей построения социализма «в одной стране». Эта идея апеллировала к его глубокому «русскому красному патриотизму», о проявлениях которого мы уже упоминали. Она полностью соответствовала позиции, занятой им в августе 1917 г.: «Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму... Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего». По многочисленным выступлениям Сталина в середине 20-х годов ясно, что для него идея построения социализма «в одной стране» означала, что Россия, которая указала миру путь к пролетарской революции, сможет, с помощью извне или даже без такой помощи, ценой огромных усилий совершить второй исторический подвиг – построить общество полного социализма.
К этому времени в партии уже стало аксиомой, что любая верная идея обязательно должна быть ленинской. Поэтому Сталин и не претендовал на оригинальность, когда высказал мнение о возможности строительства полного социализма в условиях отдельно взятой страны, Советской России. Более того, он постоянно называл ее «ленинской теорией победы социализма в одной стране» и категорически отрицал, что сам внес что-либо оригинальное в этот вопрос. В этот период основная полемическая аргументация Сталина состояла из ленинских цитат, которые или прямо подтверждали правильность отстаиваемой им позиции, или создавали видимость того, что эта позиция им соответствует. Так, в своей статье «О лозунге Соединенных Штатов Европы» (1915 г.) Ленин сформулировал закон неравномерного экономического и политического развития в условиях капитализма, на основании которого он пришел к выводу, что «возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране». В заключительной части своего последнего публичного выступления в ноябре 1922 г. в Моссовете Ленин предсказывал, что «из России нэповской будет Россия социалистическая». А в статье «О кооперации» он указывал, что государственный контроль над крупномасштабными средствами производства и союз двух классов – пролетариата и миллионов крестьян-бедняков – даст России «все необходимое для построения полного социалистического общества». Цитируя эти положения вновь и вновь в своих выступлениях и статьях в 1925 – 1926 гг., Сталин подчеркивал, что «именно Ленин, а не кто-либо другой, открыл истину о возможности победы социализма в одной стране».
Когда в 1924 г. Сталин стал проповедовать идею, что советский народ сможет самостоятельно завершить построение социализма в России, ему пришлось отказаться от одной из своих старых формулировок, которая была исключена из последующих изданий работы «Об основах ленинизма». Но скорректировав собственные взгляды, он не признал, что меняет большевистскую идеологию. Отказавшись от первоначальной формулировки (о том, что для полной победы социализма потребуются усилия пролетариев нескольких стран) на том основании, что она не являлась адекватным выражением позиции Ленина, он казуистически реинтерпретировал эту позицию таким образом, что слова Ленина о «полной победе» социализма увязывались с учением о строительстве социализма в одной стране. Сталин доказывал, что, когда Ленин говорил о «полной победе», он имел в виду не полное построение социализма в СССР, а безопасность советского социализма от внешней угрозы, от военной интервенции со стороны враждебного капиталистического окружения. Советский народ может построить социалистическое общество собственными силами, не нуждаясь в помощи пролетариата других стран, помимо той моральной поддержки, которую он уже получает, а также готовности иностранных трудящихся прийти на выручку в случае необходимости. Однако никакая созидательная деятельность советского народа не может полностью «гарантировать страну... от опасностей... восстановления старых порядков». Такая опасность будет существовать, «пока пролетариат не победил, по крайней мере, в ряде стран». Полная безопасность советской революции и, следовательно, полная ее победа могут быть обеспечены только дальнейшим развитием мировой революции. Сталин особо подчеркивал этот момент. Его трактовка теории построения социализма в одной стране никоим образом не отвергала постулата, в соответствии с которым коммунистическая революция со временем распространится за пределы советских границ, а затем станет всемирной. Новое, предложенное Сталиным, заключалось в утверждении автономного характера российского национального революционного процесса, т. е. в том, что социализм будет построен в стране независимо от мировой революции.
Взяв на вооружение новый тезис о различии между «полным построением» и «полной победой», Сталин перешел во фронтальное идеологическое наступление против Троцкого. Стратегией этого наступления было принципиальное противопоставление «ленинизма», который идентифицировался теперь с верой в возможность победы социализма в одной стране, и «троцкизма». Сталин объявил «троцкизм» полуменьшевистским, антиленинским течением, связанным в первую очередь с теорией «перманентной революции», которую Троцкий выдвинул в книге «Итоги и перспективы», написанной в 1904 – 1906 гг. Троцкий писал, что революция 1905 г. показала возможность прихода к власти правительства трудящихся и начала социалистического преобразования России. В то время он считал, что если пример России воодушевит европейский пролетариат на победоносную революцию, то временное правление трудящихся в России преобразуется в прочную социалистическую диктатуру. С другой стороны, если ему придется опираться только на собственные ресурсы, то «рабочий класс России будет неизбежно раздавлен контрреволюцией в тот момент, когда крестьянство отвернется от него». Эта революционная стратегия принципиально не отличалась от ленинской стратегии «непрерывной революции». Единственное различие состояло в том, что, по мнению Ленина, революционное российское правительство должно было быть «демократической диктатурой пролетариата и крестьянства». Ленин, однако, считал, что крестьянству следует сыграть хотя бы подчиненную, но революционную роль и что правительство должна взяться за решение задач буржуазно-демократической революции, а не приступать немедленно к принятию социалистических революционных мер. Поскольку марксисты в России всегда придавали огромное значение тонкостям идеологических формулировок, различие позиций Ленина и Троцкого неизбежно вызывало противоречия. Так, в статье, опубликованной в 1915 г., Ленин с иронией отзывался о «перманентной революции» как об «оригинальной теории» Троцкого, указывая, что Троцкий заимствовал у большевиков их призыв к рабочим завоевать власть, а у меньшевиков – отрицание роли крестьянства.
Подливая масло в огонь этого старого конфликта, Сталин представил его в качестве предвестника насущного вопроса современности – куда идет революция в России? При этом он воспользовался тем, что в 1922 г. Троцкий кратко изложил теорию «перманентной революции» в предисловии к книге «1905», которая заканчивалась следующими словами: «...противоречия в положении рабочего правительства в отсталой стране с подавляющим большинством крестьянского населения смогут найти свое разрешение только в международном масштабе, на арене мировой революции пролетариата». Эти слова, написанные в контексте интеллектуальной автобиографии, были использованы Сталиным в качестве якобы аргумента Троцкого в современной политической дискуссии. Он приводил их в доказательство того, что Троцкий продолжает недооценивать потенциальные возможности крестьянства, якобы выступает против ленинской концепции союза рабочих и трудящихся крестьян в качестве основы диктатуры пролетариата. «А как быть, если международной революции суждено прийти с опозданием?» Ничего обнадеживающего Троцкий предложить не мог; он не оставлял революции никаких перспектив, кроме возможности вести растительное существование среди собственных противоречий и загнивать в ожидании мировой революции. Так вот почему, оказывается, Троцкий в последнее время говорит о «перерождении» партии и пророчит погибель! Теория «перманентной революции» является учением «перманентной» безнадежности. «Неверие в силы и способности нашей революции, неверие в силы и способности российского пролетариата – такова подпочва теории “перманентной революции”». Сталин обрушился на Троцкого с сокрушительной критикой, но она игнорировала то, что Троцкий утверждал на самом деле. Троцкий вовсе не проповедовал идею «перманентной революции» в качестве основы для политической линии Советской власти в описываемый период. Его недавние ссылки на эту концепцию носили иной характер: стремясь задним числом оправдать свою прежнюю позицию, он утверждал, что революция 1917 г. подтвердила правильность общей концепции революционной стратегии, изложенной в его книге «Итоги и перспективы». Он отнюдь не отрицал возможность продвижения к социализму в России при отсутствии в ближайшем будущем революции в других странах. Наоборот, написанная им примерно в это же время брошюра «К социализму или к капитализму?» начиналась со слов, что «великолепная историческая музыка растущего социализма» слышна в сухих статистических выкладках контрольных цифр Госплана по развитию советской экономики в 1925 – 1926 гг. Его ответ на вопрос, содержащийся в названии брошюры, был обнадеживающим, хотя и осторожным. Нэповская Россия, утверждал Троцкий, стала ареной сотрудничества и конфликта между тенденцией социалистической и тенденцией капиталистической, которая в основном была характерна для крестьянского сельского хозяйства. При умелом использовании финансовых и других средств, входящих в «систему социалистического протекционизма», рабочее государство сможет обуздать капиталистические тенденции и содействовать победе социализма через развитие промышленности, совершенствование технологии и расширение внешней торговли. Достижению этой цели содействовала бы пролетарская революция в Европе в ближайшие годы. Объединение народного хозяйства Советской России и Советской Европы привело бы к тому, что при сопоставлении кривых роста социалистического и капиталистического производства решающий перевес окажется на стороне социализма, а не капитализма, который еще сохранится в Америке. Даже если осуществится альтернативный, пессимистический прогноз, в соответствии с которым капитализму суждено просуществовать еще несколько десятилетий, перспективы социализма будут неблагоприятными только в том, весьма маловероятном случае, если начнется новая эпоха быстрого экономического развития капитализма, сопоставимая с периодом 1871 – 1914 гг.. Именно такой анализ был предложен Троцким в 1925 г. С политической точки зрения он не был призывом ни к пассивности в предстоящий период, ни к разжиганию революций за границей в качестве пути решения проблем внутри страны.  Троцкий привел многие из вышеизложенных аргументов в свою защиту, когда наконец взял слово для ответа на новые идеологические нападки Сталина на XV конференции ВКП(б) в октябре 1926 г. Он заявил, что теория «перманентной революции» не имеет отношения к нынешней дискуссии и что он считает этот вопрос давно списанным в архив. Он отверг обвинения в том, что не верит в строительство социализма, и привел брошюру, написанную им в 1925 г., в качестве доказательства того, что он считает возможным наполнение формы пролетарского государства экономическим содержанием социализма. Он призвал к ускорению индустриализации, в частности путем повышения налогообложения кулаков, в качестве одного из средств достижения этой цели. Вместе с тем он твердо отстаивал свою позицию по вопросу о способности России самостоятельно построить полностью социалистическое общество, ссылаясь на то, что не только он сам, но и Ленин и даже Сталин (в первом издании книги «Об основах ленинизма») выступали против этой концепции. Россия, сказал далее Троцкий, остается очень бедной страной. По существующим прогнозам, только в 1930 г. будет достигнут уровень потребления промышленных товаров на душу населения, соответствующий уровню 1913 г. – года нищеты, отсталости и варварства. Каждый год резервная армия труда пополняется двумя миллионами человек, прибывающих из деревень, ежегодно население городов увеличивается на полмиллиона, и из них только 100 тысяч, как ожидается, смогут найти работу в промышленности. Но ведь социализм означает ликвидацию противоречий между городом и деревней, всеобщее процветание, изобилие и высокий уровень культуры. Таким образом, нынешние достижения, хотя ими и можно по праву гордиться, являются лишь первыми серьезными шагами вперед по длинному «мостику» между капитализмом и социализмом. Нереалистично рассматривать этот процесс как проходящий изолированно от международных отношений и мировой экономики. Достаточно сослаться на закупки по импорту, которые свидетельствуют, что социалистическое строительство в одной стране обусловлено международными факторами. Некорректно ставить вопрос о том, сможет ли страна построить социализм за тридцать или пятьдесят лет, опираясь на собственные ресурсы и усилия, ибо шансы того, что мировой революционный пролетариат сумеет завоевать власть в течение десяти, двадцати или тридцати лет, равны или больше возможности построения социализма в России.
К этому времени Зиновьев и Каменев объединились с Троцким, создав оппозиционный блок. Еще на XIV съезде год назад Зиновьев выступил против теории построения «социализма в одной стране», утверждая, что она отдает душком «национальной ограниченности». На этот раз он изложил свою позицию более подробно. Нельзя обвинять оппозицию в том, что она хочет отказаться от нэпа и вернуться к «военному коммунизму». Только через нэп партия может привести страну к социализму. Однако неправильно утверждать, как это сделал Бухарин, выдвинувший концепцию «врастания кулака в социализм», что страна сможет перейти к социализму через нэп плавно, то есть практически без классовой борьбы. Более того, этот процесс нельзя рассматривать сугубо во внутриполитическом плане: «Теория международной пролетарской революции, заложенная Марксом и Энгельсом и развитая Лениным, остается нашим знаменем. Окончательная победа социализма в одной стране невозможна. Теория окончательной победы социализма в одной стране неправильна. Социализм в СССР мы строим и построим с помощью мирового пролетариата в союзе с основной массой нашего крестьянства. “Окончательную победу мы одержим, ибо революция в других странах неизбежна”».
Так лидеры оппозиции реагировали на самое мощное полемическое наступление в политической карьере Сталина. Рассмотрев историю возникновения оппозиционного блока и охарактеризовав его как «сложение сил оскопленных» (чем он вызвал оживление большой части аудитории), Сталин сформулировал суть вопроса следующим образом: «Возможна ли победа социализма в нашей стране, учитывая то обстоятельство, что наша страна является единственной пока что страной диктатуры пролетариата, что пролетарская революция в других странах еще не победила, что темп мировой революции замедлился?» Начав с непривычного экскурса в историю марксистской мысли, Сталин назвал ошибочным утверждение Энгельса, содержащееся в первом варианте «Манифеста Коммунистической партии» (1847), о том, что коммунистическая революция не может произойти в одной стране. Хотя Сталин и указал, что ошибка Энгельса была обнаружена Лениным, величие которого состояло в том, «что он не был никогда рабом буквы в марксизме», следует отметить (и это подчеркивал Каменев), что Ленин никогда не оспаривал слова Энгельса на этот счет. Далее, вновь подкрепляя свою мысль соответствующими цитатами, Сталин утверждал, что Ленин и ленинизм дают положительный ответ на вопрос о возможности победы социализма в одной стране. С другой стороны, троцкизм – социал-демократический уклон в партии – «отрицает возможность победы социализма в нашей стране на основе внутренних сил нашей революции».
Сталин вновь и вновь безжалостно обрушивался на оппозицию, обвиняя ее в «неверии» во внутренние силы революции. Исходя из этого, он подчеркивал, что она подрывает волю пролетариата к строительству социализма и таким образом «культивирует капитулянтство». Напомнив о словах Троцкого великолепная историческая музыка растущего социализма», Сталин сказал, что это «музыкальная отписка», которая уводит в сторону от главной темы: «Мы можем, – говорит Троцкий, – идти к социализму. Но можем ли прийти к социализму, – вот в чем вопрос. Идти, зная, что не придешь к социализму, – разве это не глупость?» Сталин еще и еще раз подчеркивал психологический аспект – необходимость ясного понимания цели и уверенность в возможности ее достижения: «Мы не можем строить без перспектив, без уверенности, что, начав строить социалистическое хозяйство, можем его построить... Далее. Без ясных перспектив нашего строительства, без уверенности построить социализм рабочие массы не могут сознательно участвовать в этом строительстве, они не могут сознательно руководить крестьянством. Без уверенности построить социализм не может быть воли к строительству социализма. Кому охота строить, зная, что не построишь?» Придавая этому психологическому аргументу несколько парадоксальную антитроцкистскую направленность, Сталин заявил, что любое ослабление воли российского пролетариата строить социализм вредно для мировой революции, поскольку оно приведет к усилению капиталистических тенденций в советской экономике и, следовательно, подорвет надежды иностранных рабочих на победу социализма в России, что в свою очередь задержит революции в других странах. Ведь как писал Ленин уже после 1917 г.: «Сейчас главное свое воздействие на международную революцию мы оказываем своей хозяйственной политикой. Все на Советскую Республику смотрят... Решим мы эту задачу, – и тогда мы выиграли в международном масштабе наверняка и окончательно. Поэтому вопросы хозяйственного строительства приобретают для нас значение совершенно исключительное. На этом фронте мы должны одержать победу медленным, постепенным, – быстрым нельзя, – но неуклонным повышением и движением вперед».
Аргументация, используемая Сталиным, не отличалась четкостью, формулировки были подчас грубоваты, а некоторые из его выводов можно было признать обоснованными лишь с большой натяжкой. Его рассуждения не могли сравниться с построениями Троцкого по логике экономической аргументации, и, по любой объективной оценке, он проиграл «войну цитат» из Ленина. Однако, судя по всему, он все-таки одержал на XV конференции политическую победу. Залогом этой победы стала его глубокая уверенность во «внутренних силах нашей революции». Половина из 194 делегатов, имеющих право решающего голоса, и больше одной трети 640 делегатов с правом совещательного голоса, участвовавших в конференции, не имели дореволюционного партийного стажа. Многие представители нового поколения членов партии (это были в основном мужчины; среди 834 делегатов было только 30 женщин), а также большая часть бывших подпольщиков, положительно восприняли логику рассуждений Сталина, а вернее, его убежденность в том, чего им так хотелось, ибо то, что он сказал о «пролетариате», который нуждался в ясном понимании цели и в вере в возможность ее достижения, особенно относилось к лидерам, о чем ему должно было быть хорошо известно. Несомненно, что сталинские аргументы укрепляли их убежденность в необходимости «перспектив», их волю к революционным достижениям на огромной социально-экономической арене России независимо от того, что происходило за границей.
Сталин стремился идеологически обосновать эту позицию ссылками на главные авторитеты – Ленина и ленинизм. Вместе с тем он добивался того, чтобы узаконить практику идеологических новаций, например путем очевидной ревизии формулы Энгельса, выдвинутой в 1847 году, о спонтанной коммунистической революции во всех крупных странах. Таким образом, Сталин взял на себя ранее принадлежавшую Ленину роль человека, который определяет идеологическую ориентацию большевизма. Кстати, он ненавязчиво предложил своим слушателям сравнить себя с Лениным, когда отметил, обосновывая свою позицию, что Ленин в работе «Государство и революция» подверг ревизии мнение Маркса о том, что рабочие Америки и Англии могли добиться своих революционных целей мирными средствами. Выступая после обсуждения своего доклада, он выдвинул убедительные аргументы в пользу творческого подхода в области идеологии. В ответ Зиновьеву, критиковавшему его попытки подвергнуть ревизии положения Энгельса, он перечислил те меры, которые, по мнению Энгельса, должны быть приняты революционным правительством сразу после взятия власти. Сталин сказал, что девять десятых этих мер уже осуществлены в Советской России, а затем вызвал смех собравшихся следующим острым замечанием: «Очень может быть, что мы допустили некоторую «национальную ограниченность», осуществив эти пункты». Если бы Энгельс был жив, утверждал далее Сталин, он не стал бы цепляться за старую формулу, а сказал бы: «К черту все старые формулы, да здравствует победоносная революция в СССР!» Что бы ни сказал Энгельс, Сталин хотел сказать именно это. По существу, он провозгласил национальную независимость российского коммунизма, его способность довести послереволюционные социальные преобразования до конца, независимо от запаздывающей мировой коммунистической революции.
Восприимчивость участников конференции к аргументам Сталина с самого начала поставила оппозицию в положение, заведомо безнадежное в политическом плане, какие бы убедительные аргументы ни выдвигались в его защиту. Хотя многие из обвинений Сталина в адрес лидеров оппозиции и были необоснованными, он мог вести эффективную борьбу против нее потому, что в конечном счете она не была готова отказаться от постулата, в соответствии с которым будущее советской революции обусловлено, как сказал Троцкий, «в международном масштабе». Этот постулат казался по сути своей убедительным и являлся по существу ленинским; однако ни то, ни другое не могло спасти его сторонников от поражения в тот момент, когда партия готовилась двинуться вперед и когда в ней начинали играть все большую роль силы, готовые и даже исполненные желания принять новую, послеленинскую ориентацию, за которую выступали Сталин, Бухарин, Рыков и другие деятели, называвшие ее ленинизмом. Сталин понимал это и всеми силами развивал успех. Выступая по итогам прений, он вновь сформулировал вопрос, который считал решающим: «...партия рассматривает нашу революцию как революцию социалистическую, как революцию, представляющую некую самостоятельную силу, способную идти на борьбу против капиталистического мира, тогда как оппозиция рассматривает нашу революцию как бесплатное приложение к будущей, еще не победившей пролетарской революции на Западе, как придаточное предложение к будущей революции на Западе, как нечто, не имеющее никакой самостоятельной силы». И далее: «В то время как Ленин расценивает пролетарскую диктатуру как инициативнейшую силу, которая, организовав социалистическое хозяйство, должна пойти потом на прямую поддержку пролетариата, на борьбу с капиталистическим миром, оппозиция, наоборот, рассматривает пролетарскую диктатуру в нашей стране как пассивную силу, живущую под страхом немедленной потери власти “перед лицом консервативной Европы”». Символика в этом выступлении созвучна той, которую Сталин использовал в основном докладе, когда начал наступление на силы оппозиции. Тогда он назвал лидеров оппозиции «сложением сил оскопленных», пояснив, что «оскопленный» значит «лишенный власти». А сейчас он давал понять, что эти политические евнухи придерживались такого взгляда на революцию, который лишал ее саму внутренней, независимой силы и обрекал ее на пассивную роль в международных отношениях. Это была прямая апелляция к нарождающемуся советскому правящему классу, гордящемуся своей политической мужественностью, к его вере в силу и мировое значение русской революции.
Несомненно, Сталин сознательно использовал это средство в борьбе за преемственность. В то же время он являлся одним из тех, для кого миром российской революции всегда была великая революционная арена, и он выражал взгляды, которые сам разделял. Он чувствовал в себе силы стать рупором российского великодержавного коммунизма, который сосредоточил бы свое внимание и силы на задачах внутреннего развития страны, не отказываясь от цели международной коммунистической революции в более отдаленном будущем. Именно такой была политическая сущность учения о социализме в одной стране в формулировках Сталина.
Восприимчивость к таким взглядам и к такой политике в большевистских кругах рассматриваемого периода стала уже вполне очевидной. Один из молодых представителей партийной элиты того времени вспоминает в своих мемуарах, написанных в эмиграции много лет спустя: «Нашим общим настроением был здоровый оптимизм. Мы были уверены в себе и в будущем. Мы верили, что, если не будет войны, которая помешает восстановлению российской индустрии, то наша социалистическая страна уже через несколько лет сможет дать миру пример общества, основанного на принципах свободы и равенства. Да и могло ли быть по-другому? Старая капиталистическая Европа переживала кризис за кризисом, а мы вскоре должны были показать всему человечеству зрелище постоянного роста производства и жизни рабоче-крестьянских масс в условиях счастья и изобилия в плановом хозяйстве. Почти все мы разделяли это убеждение».
Кроме того, Сталину удалось найти убедительные политические аргументы для обоснования своей позиции. Он умело пропагандировал, как бы между строк догматического ленинизма, свой русский «творческий марксизм». И он всячески побуждал своих главных оппонентов на высказывания, которые, как ему было заведомо известно, вызовут негативную реакцию у многих членов партии. В качестве обоснования русоцентристской ориентации он выдвинул идею о том, что наилучшим вкладом Советской России в будущую мировую революцию будет создание социалистического общества, поскольку успехи социалистического строительства революционизируют иностранных рабочих.



Термидор в России?

В заключительной части своей автобиографии, написанной в 1929 г., Троцкий пытается ответить на вопрос, который, как он сам пишет, ему задавали многие: «Как вы могли потерять власть?» В качестве ответа он излагает теорию термидора, которую он обдумывал с 1923 г. По его мнению, историю СССР в 20-е годы можно сравнить с консервативным переворотом в революционной Франции после свержения Робеспьера 9 термидора. Разница заключается лишь в том, что термидор во Франции произошел одномоментно, в то время как термидор в России представлял собой медленный процесс политического вероотступничества. Октябрь уходил все дальше и дальше в прошлое, перспективы международной революции становились все более и более иллюзорными, а между тем бюрократическая большевистская правящая верхушка все сильнее и сильнее проникалась «новой психологией», характеризующейся потерей нравственности, самодовольством, стремлением к легкой жизни и даже неприкрытым мещанством. По словам Троцкого, именно эти психологические факторы вызвали травлю теории «перманентной революции», а революционеры-аскеты, одним из которых он себя считал, оказались в атмосфере растущего отчуждения.
Что же касается Сталина, то он является всего лишь характерной фигурой, инструментом термидорианского процесса: «Важен не Сталин, а те силы, выразителем которых он является, даже не понимая этого». В этой связи Троцкий вспоминает одну из бесед со Склянским, своим заместителем в Наркомате обороны, в 1925 г. «Кто такой Сталин?» – спросил тогда Склянский. Минуту подумав, Троцкий ответил: «Сталин – это выдающаяся посредственность в партии». В своей автобиографии он пишет: «Во время этой беседы я впервые совершенно ясно понял проблему термидора». Суть термидора, поясняет он, – это стремление самодовольной посредственности пробиться наверх во всех сферах советской жизни. Следовательно, Сталин именно потому, что он является посредственностью, был идеальным лидером эпохи термидора. Его политические успехи были следствием тех самых недостатков, которые, казалось, навсегда обрекали его на роль второй или третьей скрипки: узкий политический кругозор, упрямый эмпиризм, отсутствие творческого воображения, незнание иностранных языков и образа жизни в других странах, а также примитивные теоретические воззрения, о которых свидетельствует работа «Об основах ленинизма» – труд чисто компиляторский, да еще и полный ученических ошибок.

Далее Троцкий описывает другую беседу того же периода, во время которой он сказал своему другу Ивану Смирнову, что Сталину суждено стать диктатором Советского Союза. Когда Смирнов возразил: «Но он же посредственность, бесцветное ничтожество», Троцкий ответил: «Посредственность, да; ничтожество – нет». «Диалектика истории уже зацепила его и поднимет его. Он нужен им всем – уставшим радикалам, чиновникам, нэпманам, кулакам, выскочкам, пройдохам, всем тем червям, которые выползли из вспаханной почвы, унавоженной революцией. Он знает, что им нужно, он говорит на их языке, и он знает, как руководить ими. У него заслуженная репутация старого революционера, которая делает его бесценным для них... Конечно, великие события в Европе, Азии и в нашей стране могут сыграть свою роль и нарушить все расчеты. Но если все автоматически пойдет так, как идет сейчас, Сталин также автоматически станет диктатором». Троцкий дает понять, что, даже будучи диктатором, Сталин останется инструментом и представителем той самой термидорианской бюрократии, которая даст ему возможность возвыситься; и именно этой бюрократии, а не самому Сталину и будет принадлежать власть.
Хотя теория советского термидора, выдвинутая Троцким, и содержала зерно истины, она не была свободна от серьезных недостатков. Как показали последующие события, ошибочным в этой теории было представление о правящей большевистской прослойке как о самодовольно-консервативной, если не контрреволюционной силе. Действительно, как отмечалось выше, численность старых большевиков и их влияние в 20-е годы уменьшались, на передний край выдвинулось новое поколение членов партии, и дух большевизма претерпел значительные изменения. Однако правящую бюрократию, в которой многие старые большевики еще занимали руководящие должности, нельзя было назвать «термидорианской». Ее готовность принять лозунг о строительстве «социализма в одной стране» не свидетельствовала о ее безразличии к социализму как всеобщей цели. Бесспорно, в большевистском движении к этому времени начался процесс дерадикализации, который со временем становится характерен для большинства радикальных движений. Но этому процессу предстояло долгое развитие, прежде чем революционный дух большевизма станет всего лишь воспоминанием, каким он является сегодня. Именно поэтому, например, Сталин в 1926 г. посчитал целесообразным, обращаясь к партийной аудитории, вести речь о том, что успехи в строительстве социалистического общества в СССР дадут толчок мировой революции.
Итак, представление Троцкого о бюрократии как о термидорианской группе было неточным; столь же ошибочной была его оценка Сталина как инструмента и олицетворения бюрократии, как человека, обязанного своими политическими успехами собственной посредственности. В процессе возвышения Сталина в 20-е годы не было ничего «автоматического». Нужно быть политически и тактически одаренным человеком, чтобы так, как он, найти верное течение в бурных водах большевистской политики. Троцкий неверно причислял Сталина к числу тупых, лишенных воображения эмпириков, не обладающих широтой кругозора. Хотя Сталин и не проявил особой оригинальности в области теории, его систематизация взглядов Ленина стала определенным достижением. Более того, решение избрать концепцию построения социализма в одной стране – как это сделал Сталин, превративший эту концепцию в свою идеологическую платформу, – было достойно человека, обладающего политической прозорливостью и воображением. Кроме того, он продемонстрировал значительные интеллектуальные способности и ораторское мастерство в полемических кампаниях против таких опытных спорщиков, как Троцкий, Зиновьев и Каменев. Хотя теория построения социализма в одной стране и была первоначально выдвинута Бухариным, именно Сталин стал ее великим популяризатором, именно он смог идентифицировать эту теорию с собой, а себя с этой теорией, утверждая при этом, что первоначально она принадлежит Ленину. Более того, он развил эту теорию на собственный, а не на бухаринский манер. И он победил в борьбе за главенствующую роль в партии не потому, что был посредственностью, а благодаря способности расчетливо вести политическую борьбу, а также потому, что стал для большевиков тем лидером, которого очень многие из них были готовы поддержать.
Напрашивается мысль о том, что теория термидора и связанная с ней концепция Сталина, предложенные Троцким, содержат элементы подсознательной рационализации. В тот период, когда Троцкий сформулировал свою теорию, он уже начал проигрывать Сталину в борьбе за лидирующую роль в партии. Гордому революционеру Троцкому было, конечно, чрезвычайно неприятно проигрывать тому, кого он считал человеком третьего сорта; вместе с тем горечь поражения ощущается куда менее остро, если приходится сдавать позиции новому социальному слою, в лице характерного его представителя – Сталина. По мнению Троцкого, только поворот колеса социальной истории мог быть повинен в его поражении. Он не смог понять, что Сталин просто переиграл его в политической борьбе.
Вместе с тем успех Сталина и неудача Троцкого имеют и социологическое объяснение, ключом к которому является теория термидора. Ленин, как мы видели, был для большевиков харизматическим – то есть мессианским – лидером на различных ключевых этапах истории партии, и особенно в 1917 г. Однако, как это ни парадоксально, движение не нуждалось в лидере мессианского толка в качестве преемника Ленина. В середине 20-х годов большевистское политическое сообщество вполне обходилось без лидера-спасителя, ибо оно в принципе не чувствовало себя в опасности. Придя к власти в крупнейшей стране мира, оно представляло собой правящую группировку, заинтересованную в стабильности и успешном развитии нового советского строя. Господствовали настроения осторожного оптимизма относительно перспектив внутренней политики, сочетающиеся с опасениями международных осложнений, которые могли бы поставить под угрозу советский строй или помешать развитию страны.
Именно такая ситуация во многом благоприятствовала победе Сталина и поражению Троцкого в борьбе за лидерство. Ибо только Сталин, который создавал впечатление простого, приземленного человека и предлагал оптимистическую платформу социалистического строительства в одной стране, и мог стать для большевиков нехаризматическим лидером, пусть даже и ссылавшимся постоянно на священный авторитет Ленина. Троцкий же, пусть и непреднамеренно, создавал впечатление, что может стать лидером-спасителем партии. Причиной была его уверенность в том, что революция в опасности, так как строительство социализма в России невозможно без поддержки революций на Западе. А если революция в опасности, то она нуждается в спасении и, следовательно, в лидере подлинно ленинского революционного масштаба. Именно такой вывод исподволь внушает читателю Троцкий, например в работе «Новый курс». Таким образом, Троцкий оказался в незавидном положении – он апеллировал к чувству политической опасности, которое ощущало лишь незначительное меньшинство в партии, и в то же время являл собой тип руководителя, которого подавляющее большинство не считало необходимым или желательным в существующих обстоятельствах.
Что же касается Сталина, то он ловко ставил Троцкого во все более и более невыгодную позицию, обвиняя его в излишней тревоге за судьбу революции. При этом Сталин-политик продемонстрировал одну из своих сильных черт в политике – умение использовать больные места противника. Легкую тенденцию Троцкого к мессианству он обнаружил еще несколько лет назад. Так, в частном письме к Ленину, написанном в 1921 г., в котором Сталин противопоставлял план экономического возрождения России, предложенный Троцким, плану ГОЭЛРО, разработанному Лениным, он презрительно отозвался о Троцком следующим образом: «Средневековый кустарь, возомнивший себя ибсеновским героем, призванным «спасти» Россию сагой старинной». А теперь, когда лишь немногие люди, пользующиеся политическим влиянием в России, считали, что страна или система нуждаются в спасении, Сталин постоянно напоминал им о том, что именно к этому призывает Троцкий.