Решающая мелочь

Каким его видели другие

Большевики, как правило, не придавали большого значения личному моменту в политике. Единственным исключением из этого правила было их отношение к Ленину. Прошедшие марксистскую школу большевики считали, что главное в члене партии – не сама его личность, а политические убеждения, верность идеологии, правильность позиции по обсуждаемым в партии вопросам. Именно поэтому в своем «политическом завещании» Ленин пишет, что вопрос о личных качествах Сталина «может показаться ничтожной мелочью». И тем не менее здесь же он указывает, что в данном конкретном случае такая мелочь может иметь решающее историческое значение.
Хотя в последующие годы некоторые из руководителей партии по собственному опыту общения со Сталиным убедились в правильности точки зрения Ленина, даже им было трудно преодолеть характерную для всех тенденцию отвергать роль личностного фактора. Этому способствовал и сам Сталин, который утверждал, что, когда оппозиция критикует его на личной почве, она пытается отвлечь внимание от существа дела. А во время конфронтации с Троцким в октябре 1927 г. Сталин обошел личностный фактор как один из «мелких вопросов», с которым необходимо покончить перед тем, как перейти к существу дела. Далее, выступая в апреле 1929 г. по вопросу о конфликте с группой Бухарина, которая предъявила ему обвинение в стремлении к деспотической власти, Сталин прежде всего сказал: «Товарищи! Я не буду касаться личного момента, хотя личный момент в речах некоторых товарищей из группы Бухарина играл довольно внушительную роль. Не буду касаться, так как личный момент есть мелочь, а на мелочах не стоит останавливаться». Личные обвинения, сказал он далее, – это лишь дешевая уловка, используемая для того, чтобы «прикрыть политическую основу наших разногласий». В этом же длинном выступлении Сталин попытался представить существовавший конфликт как следствие глубоких разногласий по вопросу о политике партии. Хотя такие разногласия действительно существовали, своей победой в этом конфликте Сталин был обязан среди прочего и готовности ЦК согласиться с его мнением о том, что личный момент – это «мелочь».
Однако Ленин сумел понять, хотя и довольно поздно, что вопрос о характере Сталина весьма существенен. Вместе с тем ни он, ни те, кто впоследствии пришел к этому же выводу, не смогли подкрепить его адекватным анализом характера Сталина. Ленин, как мы видели, был весьма обеспокоен грубостью Сталина, его безапелляционностью в административных вопросах, великорусским национализмом, присущей ему тенденцией проявлять озлобление в политической деятельности, а также отсутствием у Сталина терпимости, лояльности и внимательности к другим. Но весь этот внушительный перечень отрицательных черт характера, имеющих значение в политическом плане, не был результатом взвешенного анализа. Что же касается других людей, испытывавших все больший и больший ужас перед Сталиным, то они оказывались интеллектуально парализованными, как только соприкасались с загадкой личности Сталина. Один из них, Крестинский, в частной беседе сказал о нем: «Это дрянной человек с желтыми глазами».
Троцкий, в работах которого мы находим множество ценных замечаний, касающихся личности Сталина, считал, что Сталин важен не сам по себе, но как олицетворение термидорианской бюрократии. В одной из работ Троцкий резюмирует свое мнение о Сталине следующим образом: «Сталин является олицетворением бюрократии. В этом существо его политической личности». По мнению Троцкого, даже отдельные черты характера Сталина, такие, как известная всем грубость, имеют значение в первую очередь как признаки определенного социального явления, как групповые особенности, характерные для новой бюрократической правящей прослойки. Таким образом, Троцкий – единственный человек, в распоряжении которого был огромный объем информации по этому вопросу и данные последних наблюдений и который мог совершенно свободно излагать свои мысли в письменной форме в течение тех немногих лет, что ему оставалось прожить после высылки из России в 1929 г., – не проработал проблему «Сталин в индивидуально-личностном плане». Когда в 1940 г. Троцкий пал от руки убийцы, подосланного Сталиным, задуманная им полномасштабная биография Сталина, в которой он намеревался полностью раскрыть личностный фактор, осталась в сыром, недоработанном виде.
Бухарин был более склонен учитывать личностный момент. Он имел прекрасную возможность в течение ряда лет наблюдать Сталина вблизи. По-видимому, даже после своего поражения в 1929 г. он иногда приезжал на лето к Сталину в Зубалово. Мы уже видели, какое значение он придавал сталинской теории «сладкой мести». Как и другие представители высшего слоя советской иерархии, Бухарин пришел к выводу, что одной из главных пружин личности Сталина была потребность в отмщении, в торжестве над теми, кого он считал врагами. Но что возбуждало в нем это чувство мстительности и кого именно он считал своими врагами? Пытаясь найти ответ на этот ключевой вопрос, Бухарин внес свой самый большой вклад в понимание личности Сталина. Он сумел разглядеть в Сталине патологическое чувство зависти и стремление отомстить всем, кто превосходил его по тем качествам и способностям, по которым, как он считал, у него не было равных. «Первое качество Сталина – леность, – говорил впоследствии Бухарин Троцкому. – Второе качество – непримиримая зависть к тем, которые знают или умеют больше, чем он».
Волею судеб Бухарину представилась возможность высказать свою оценку Сталина за границей, и те, кто был знаком с ней, сохранили ее для потомства. В начале 1936 г. он был командирован в Париж во главе состоящей из 3 человек делегации, которой было поручено вести переговоры о покупке архивов Маркса, принадлежавших Социал-демократической партии Германии. Ранее, в 1933 г., этот архив был передан из Берлина в Париж и Копенгаген Борисом Николаевским, редактором эмигрантского меньшевистского «Социалистического вестника». Николаевский и видный меньшевик Федор Дан были посредниками на этих переговорах и в течение двух месяцев часто встречались с Бухариным. Во время своего пребывания в Париже Бухарин неожиданно для Дана пришел к нему домой и в течение нескольких часов подробно рассказывал о Сталине. Возможно, таким образом он хотел воспользоваться предоставившейся ему уникальной возможностью оставить для истории свой рассказ о характере Сталина, о котором во всем мире мало кто знал. Дан, который раньше был знаком со Сталиным, был не только встревожен, но и удивлен характеристикой, которую дал Бухарин. Об этом пишет жена Дана в воспоминаниях, опубликованных много лет спустя после смерти Бухарина и самого Дана.
Вскоре после того, как Бухарин начал переговоры с Даном и Николаевским, он в шутливом тоне заметил, что интерес большевиков ко всему, что связано с Марксом, настолько велик, что они согласились бы приобрести даже его останки, чтобы перевезти их в Москву. Затем в частной беседе с Даном он сказал, что в этом случае сразу же будет построен памятник Марксу. А рядом воздвигнут памятник повыше – Сталину. Сталин будет изображен читающим «Капитал» с карандашом в руке на случай, если ему понадобится внести поправки на полях этой книги. Развивая эту мысль, Бухарин сказал: «Вот вы говорите, что мало его знаете, а мы-то его знаем... он даже несчастен от того, что не может уверить всех, даже самого себя, что он больше всех, и это его несчастье, может быть, самая человеческая в нем черта, но уже не человеческое, а что-то дьявольское есть в том, что за это самое свое «несчастье» он не может не мстить людям, всем людям, а особенно тем, кто чем-то выше, лучше его... Если кто лучше его говорит, он обречен, он уже не оставит его в живых, ибо этот человек вечное ему напоминание, что он не первый, не самый лучший, если кто лучше пишет – плохо его дело, потому что он, именно он, должен быть первым русским писателем, Марксу, конечно, больше ничего от него не грозит, разве только показаться русскому рабочему маленьким по сравнению с великим Сталиным... Нет, нет, Федор Ильич, это маленький, злобный человек, нет, не человек, а дьявол...»
История подтвердила слова Бухарина. Несмотря на эмоциональность предложенной им характеристики, в ней содержалось указание на важный факт, проливающий свет на характер Сталина, а именно на то, что Сталин чувствовал себя великим человеком и остро нуждался в признании этого величия другими.
В одной из предыдущих глав мы рассказали о том, как в молодые годы у Сталина формировалась потребность быть «первым и лучшим». Теперь необходимо вновь обратиться к его внутреннему миру и проанализировать его развитие в зрелом возрасте.

Каким он видел себя

Для того чтобы понять внутренний мир Сталина, необходимо учесть, что все, кого он знал, могли принадлежать только к одной из двух возможных категорий – друзья, которым можно было доверять, или враги, против которых нужно было вести борьбу до победного конца. Ни о какой третьей категории практически не могло быть и речи. Ведь человек, которого пока еще нельзя причислить ни к друзьям, ни к врагам, потенциально мог стать как тем, так и другим, а для Сталина это было главное.
Такой способ оценки людей сформировался под влиянием как соответствующих черт характера, так и культуры. Негативный опыт, приобретенный Сталиным в детстве, когда он был одаренным и чрезвычайно восприимчивым ребенком, связан с рядом факторов, в том числе жестокостью его отца по отношению к нему самому и к его матери. В результате этого в юношеские годы он стал жестче, был всегда начеку и проявлял, с одной стороны, тенденцию к самоидеализации, а с другой – мстительность и железную волю драться до победы. Образ враждебного противостояния друзей и врагов напрашивался как бы сам собой по аналогии с конфликтом между традиционным укладом в Грузии и теми, кто, осуществляя надзирательские функции, пытался русифицировать его; сыграли свою роль и культурные традиции, такие, как кровная месть, и стремление драматизировать ситуацию, как в истории с Кобой. В духовной семинарии Сталин окунулся в марксистскую революционную субкультуру. Здесь особенно привлекательной, как мы уже видели, была идеологическая символика, в соответствии с которой весь социальный мир подразделялся на два больших противоборствующих класса – угнетенных и угнетателей, то есть на друзей, противостоящих врагам в конфликте, существовавшем в масштабах всего человечества и в течение всей истории. Из всей этой субкультуры Сталин безошибочно избрал воинствующую версию марксистской идеологии, представленную Лениным. Как уже указывалось, ленинский марксизм был «гневным» марксизмом, изобиловавшим обвинениями и образами злого и агрессивного классового врага. Для Сталина ленинские произведения были обильным источником материала, который он включил в свой собственный образ врага. Кроме того, ленинский подход к революционной партии, как к товарищескому коллективу борцов за дело народа, сплоченных взаимным доверием, послужил основой сталинской идеализированной концепции того, что значит (или должна означать) дружба.
Из вышеизложенного следует еще один момент, который чрезвычайно важен для понимания Сталина. Для него не существовало разницы, которую мы считаем само собой разумеющейся, между «личными» отношениями и отношениями «политическими». Вообще персонализация политических отношений и политизация личных весьма характерны для революционных движений и даже, возможно, для всей политической жизни. Возможно, что одной из характерных особенностей Сталина было то, что в его случае это явление приобрело крайние формы. Собственная политическая жизнь имела для Сталина глубоко личный смысл, а личная жизнь была неотъемлемой частью политической. Одним из факторов, которые привели к этому, является то, что в детстве и юности Сталин жил в Грузии, где традиции играют большую роль и где не было принято отделять частную жизнь от общественной. Другой фактор – уже упоминавшаяся нами замкнутость Сталина, у которого было мало личных связей за пределами политических кругов. Немаловажным фактором является высокая степень политизации самооценки Сталина. Попытаемся объяснить, почему именно из-за отношения Сталина к самому себе он так и не смог избавиться от личных эмоций в политических отношениях, в особенности с членами партии.
Итак, каким же было отношение Сталина к самому себе в зрелые годы? До нас дошли слова самого Сталина, которые в какой-то мере дают ответ на этот вопрос. В июне 1926 г. в Тифлисе он предложил собственную версию своей революционной биографии. Отвечая на приветствия рабочих тифлисских главных железнодорожных мастерских, Сталин упрекнул их в том, что они льстят ему. Нет необходимости, сказал он, изображать его героем революции, одним из вождей партии и Коминтерна, легендарным рыцарем-воином и т. д. Обычно так говорят о покойных революционерах во время похорон – а он пока не собирается умирать.
Подлинная история его революционной карьеры, сказал он, – это история ученичества. Его учителями были рабочие сначала в Тифлисе, затем в Баку и Петрограде. В 1898 г., когда он возглавил кружок рабочих в тифлисских железнодорожных депо, старшие товарищи – Джибладзе, Чодришвили и Чхеидзе, – которые меньше, чем Сталин, были знакомы с революционной литературой, но обладали большим опытом, обучили его практическим навыкам пропагандистской работы. Это было его первое «боевое крещение» в революционной борьбе. Здесь, среди своих первых учителей – тифлисских железнодорожников, он стал «учеником от революции». Впоследствии, в 1907 – 1909 гг., в Баку, он научился руководить рабочими массами на нефтяных промыслах. Получив, таким образом, свое второе боевое крещение в революционной борьбе, Сталин стал «подмастерьем от революции». На следующем этапе, в 1917 г. в Петрограде, Сталин действовал среди русских рабочих рядом с великим учителем пролетариев всех стран – Лениным. Здесь, в водовороте классовых битв, он осознал, в чем состоит роль одного из вождей партии, и получил третье революционное боевое крещение. По словам Сталина, в России под руководством Ленина он стал «одним из мастеров от революции». «Такова, товарищи, подлинная картина того, чем я был и чем я стал, если говорить без преувеличения, по совести».
Этот интересный опыт революционной автобиографии впоследствии лег в основу подробной биографии Сталина, автором которой был его помощник Товстуха. Эта биография была написана специально для отдельного тома «Энциклопедического словаря Гранат», в котором опубликованы примерно 250 автобиографий или авторизованных биографий видных советских деятелей. В 1927 г. она вышла также отдельным изданием тиражом в 50 тысяч экземпляров. Если сравнить описание деятельности Сталина до 1917 г. с биографиями других видных большевиков, включенными в специальный том «Энциклопедического словаря Гранат», то нельзя не отметить ряд характерных особенностей трактовки, предложенной Товстухой. В целом она выдержана в стиле «жизнеописания революционера», характерном для всей книги; по существу, это перечисление революционных дел, совещаний, наказаний и т. д. Однако в отличие от других биографов Товстуха несколько изменяет историческую реальность, представляя своего героя в выгодном свете. Другим отличием биографии от остальных статей, написанных в сдержанном тоне, является торжественность слога, использование прилагательных в превосходной степени, а порой и высокопарность. Так, Сталин не просто переезжает в Баку, а «с 1907 г. начинается бакинский период революционной деятельности Сталина». Его приезд в Петербург в 1911 г. знаменует собой начало «питерского периода революционной деятельности Сталина». Таким образом, здесь предлагается видоизмененное описание тех трех этапов превращения Сталина в «одного из мастеров от революции», о которых он рассказывал тифлисским железнодорожникам. Чувствуется, что революционная биография переписывается задним числом в соответствии с определенными драматическими канонами.
На основании этих и других указаний можно прийти к выводу, что психологические мотивы, побудившие молодого Джугашвили избрать героический революционный образ Кобы Сталина, продолжали действовать и в более зрелом возрасте, мешая ему найти какой-либо другой образ. После того как Сталину исполнилось сорок лет, он продолжал считать себя гениальным вождем и борцом. Вся его жизнь представлялась ему в ретроспективе воплощением мечты его молодости – играть роль Кобы при Шамиле – Ленине. Именно об этом свидетельствует полная драматизма политическая биография Сталина, о которой он сам рассказывал в 1926 г. В его изложении это была сага о человеке, достигшем революционного величия рядом с Лениным. В конце выступления Сталин выразил признательность российским рабочим и Ленину, дав понять при этом, что он ощущает себя продолжателем дела Ленина и его наследником: «Разрешите мне выразить искреннюю товарищескую благодарность моим русским учителям и склонить голову перед памятью моего великого учителя – Ленина».
Нельзя не признать, что у Сталина были все основания гордиться собой. По каким бы критериям мы ни оценивали деятельность Сталина, к середине 20-х годов он сделал головокружительную карьеру. Он был выходцем «из ниоткуда», его родители – бедные, неграмотные люди, жили в провинции, на одной из окраин Российской империи. Но ко времени его ареста накануне первой мировой войны Сталин занял руководящее положение в партии большевиков и непосредственно сотрудничал с Лениным, который поручил ему разработку одной из наиболее важных теоретических проблем большевистского движения. Вернувшись из ссылки в марте 1917 г., он стал одним из руководителей партии, впоследствии совершившей один из величайших переворотов в истории. Затем он сыграл активную роль в гражданской войне и становлении институтов советского государства. И наконец, в описываемый период он был близок к тому, чтобы стать новым вождем партии и преемником Ленина. Итак, он прошел большой путь к осуществлению своей надежды подняться «выше великих гор». Какие же еще требовались доказательства, что он был гением в политике?
Вместе с тем Сталин во многом не соответствовал избранному им героическому образу революционера. Ему не удалось добиться известности, которая уступала бы только ленинской. Обладая незаурядными способностями и преданностью делу партии, он тем не менее не был человеком настолько выдающимся, чтобы стать звездой первой величины на революционном горизонте России. Во многих отношениях он уступал не только Ленину, но и другим видным деятелям в большевистской партии. Даже у себя на родине, на Кавказе, он не добился сколь-нибудь значительного успеха как революционер. В партии хорошо знали о его неудачах в марте 1917 г., и впоследствии он был вынужден публично извиняться за них. В его дальнейшей революционной биографии также имелись некоторые пробелы. Таким образом, даже если он и стал в 1917 г. «мастером от революции» то этот факт не отпечатался в коллективной памяти партии.
Сталин не только не стал «звездой» гражданской войны, напротив, по его вине возникли трудности под Царицыном, он продолжал враждовать с Троцким, кроме того он опозорился, отказавшись подчиниться приказам из Москвы при злополучной попытке захватить Львов. Не Сталин, а Троцкий прославился как правая рука Ленина во время революции и гражданской войны. Таким образом, Троцкий, ранее не состоявший в партии большевиков, сыграл роль, которую Сталин уготовил себе еще в молодости. Когда партию стали называть партией «Ленина-Троцкого», это было равносильно краху надежд, что его имя войдет в историю вместе с именем Ленина. Хуже всего было то, что сам Ленин перед смертью выступил против него и рекомендовал партии отстранить его от власти. Это было самое вопиющее расхождение между реальностью и сценарием, созданным Сталиным в молодости.
Кроме того, хотя Сталин был грузином, он считал себя русским. Несмотря на все «подлинно русское» в нем, никто – и в том числе и сам Сталин – не забывал о том, что на самом деле он – грузин. Об этом напоминал его внешний облик, его настоящая фамилия, которую знали все, его речь. Хотя он свободно говорил по-русски, грузинский акцент был неизгладим, как и следы перенесенной в детстве оспы на его лице. Он никогда не смог бы сойти за русского человека. И он оказался в таком положении, что стал постоянным напоминанием другим людям, если не самому себе, что настоящая фамилия Сталина – Джугашвили.

Борьба с внутренними противоречиями

Даже приобретенный Сталиным отрезвляющий опыт не побудил его пересмотреть собственный идеализированный образ, а политические победы, одержанные после смерти Ленина, не послужили поводом для реалистической ретроспективной переоценки самого себя и своей карьеры. Скорее наоборот, Сталин укрепился в чувстве собственного величия. Несмотря на то, что идеализированный образ, к реализации которого он стремился, явно не соответствовал его реальным достижениям, Сталин не изменил свою самооценку, а избрал противоположный путь – он стал игнорировать реальные факты. В этом случае действовали весьма сильные побудительные мотивы. Судя по имеющейся конкретной информации о самом Сталине и о типе личности, к которому он принадлежал, представляется, что он испытывал невыносимую боль всякий раз, когда не мог соответствовать собственным высоким притязаниям и ожиданиям. Любое невыполнение требований, вытекающих из его самосознания как революционера, вызывало или могло вызвать чувства стыда, самоуничижения и ненависти к себе. Для защиты от этих болезненных переживаний в нем активизировались психологические механизмы, хорошо известные современным специалистам по психологии подсознательного, а именно подавление, рационализация и проекция.
Подавление проявлялось в том, что Сталин игнорировал, отрицал или забывал факты, которые потенциально могли стать источником болезненных переживаний, исключая их из сознания. Рационализация давала ему возможность представить такую интерпретацию этих фактов, которая соответствовала бы его образу самого себя. Одним из примеров рационализации у Сталина является его заключительное выступление на XIV съезде в 1925 г. Критикуя «Философию эпохи» Зиновьева, Сталин упоминает, что, когда он был в отъезде, Молотов послал ему экземпляр этой статьи и что он отреагировал на нее в грубой, резкой форме. Сталин говорит: «Да, товарищи, человек я прямой и грубый, это верно, я этого не отрицаю». А затем: «Я ответил грубой критикой, ибо нельзя терпеть, чтобы Зиновьев в продолжение года систематически замалчивал или искажал характернейшие черты ленинизма в крестьянском вопросе...». В этом последнем предложении оскорбительная грубость изображается как проявление горячего стремления сохранить чистоту ленинского учения.
Сталин возвращается к вопросу о своей грубости в выступлении 23 октября 1927 г., в котором он цитирует добавление к «политическому завещанию» Ленина, признавая справедливость предъявленного ему Лениным обвинения. Но само признание делается в достаточно характерной форме: «Да, я груб, товарищи, в отношении тех, которые грубо и вероломно разрушают и раскалывают партию. Я этого не скрывал и не скрываю. Возможно, что здесь требуется известная мягкость в отношении раскольников. Но этого у меня не получается». Таким образом, признавая справедливость ленинского обвинения, Сталин тут же выхолащивает его. Ленин был обеспокоен тенденцией Сталина своей грубостью вносить трения в отношения между товарищами по партии и потенциальными политическими союзниками (например, грузинами). В выступлении же Сталина (и, несомненно, в его сознании) этот серьезный недостаток трансформируется в простительную оплошность: ведь речь идет о твердости в отношении врагов партии. Для большевика даже избыток такой твердости может быть добродетелью. По всей вероятности, именно такая рационализация была использована Сталиным для того, чтобы сгладить воспоминание о добавлении к ленинскому «политическому завещанию». И тем не менее, он решил забыть – точнее, подавить в памяти соответствующий эпизод. Поэтому добавление не упоминается в тексте выступления 23 октября 1927 г., включенном в Собрание сочинений Сталина, главным редактором которого был сам Сталин. Как уже указывалось, решение XV съезда о публикации «политического завещания» не было выполнено.
О попытках Сталина подавить осознание того, что он был грузином, свидетельствует даже его манера говорить. По словам его дочери, «он читал по-грузински, но обычно говорил, что основательно подзабыл язык». По-русски Сталин говорил тихим, монотонным голосом, причем особенно смягчал те слова, в которых мог быть заметен грузинский акцент. Один из старых большевиков, слышавший выступление Сталина на VI съезде в 1917 г., впоследствии вспоминал: «На нем серый скромный пиджак, сапоги, говорит негромко, не торопясь, совершенно спокойно. Замечаю, что сидящий в одном ряду со мной Ногин в то время, когда оратор произнес со своеобразным акцентом, как-то особенно мягко какое-то слово, не удержался и так же мягко улыбнулся». Кроме того, Сталин стремился исключить из повседневной жизни своей семьи почти все, что могло бы напоминать о его грузинском происхождении. По словам его дочери, некоторые обычаи грузинского быта были характерны для Сталина в течение всей его жизни. Например, он любил вести деловые разговоры за обеденным столом, потягивая грузинские вина. Вместе с тем Светлана подчеркивает, что он считал себя и хотел, чтобы другие считали его русским. Своих детей от второго брака – Василия и Светлану – Сталин воспитывал таким образом, чтобы они не считали себя грузинами и не гордились своими грузинскими предками. «Вообще же грузинское не культивировалось у нас в доме – отец совершенно обрусел» – отмечает Светлана, вспоминая, как однажды, кажется в 1931 г., Василий сказал ей: «А знаешь, наш отец раньше был грузином». Далее Светлана пишет, что дух Грузии постоянно ощущался в их доме благодаря присутствию ее матери, бабушки и деда. Но Сталина это не касалось: «Как раз он сам, быть может, меньше всех ею восхищался; он любил Россию, он полюбил Сибирь, с ее суровыми красотами и молчаливыми грубыми людьми». И еще: «Я не знаю ни одного грузина, который настолько бы забыл свои национальные черты и настолько сильно полюбил бы все русское».
О том, насколько болезненно Сталин воспринимал тот факт, что он был грузином, свидетельствует его отношение к Якову, сыну от первого брака. Якова воспитала сестра его матери, которая жила в Грузии, где он и учился в школе. В 20-е годы по настоянию дяди, Александра Сванидзе, он переехал в Москву и поселился в доме отца. Он был не только типичным грузином по внешности и воспитанию, но и с трудом говорил по-русски. Яков служил живым напоминанием о грузинском происхождении Сталина, и несомненно, именно поэтому Сталин не одобрял его приезд и все, что было связано с ним. Презрение Сталина к сыну было настолько велико, что, когда Яков, доведенный до отчаяния враждебностью отца, предпринял неудачную попытку застрелиться, Сталин поднял его на смех: «Ха, не попал!» После этого Яков уехал в Ленинград и поселился у старших Аллилуевых. Впоследствии он стал офицером Красной Армии и оказался среди многих тысяч советских военнопленных, захваченных немцами в самом начале войны. Сталин отверг предложение Германии обменять Якова на немецких военнопленных. Яков погиб в концентрационном лагере Заксенхаузен. По некоторым сведениям, он имитировал попытку к бегству, равносильную самоубийству, после того, как в лагере по радио было объявлено о том, что его отец, отвечая на вопрос иностранного корреспондента, сказал, что советских военнопленных в гитлеровских лагерях нет, а есть только изменники Родины, с которым разделаются после войны, добавив: «У меня нет сына Якова».
Как правило, люди, неожиданно впадающие в ярость по незначительному поводу, таким образом изливают на других те чувства, которые испытывают в отношении самих себя. Есть определенные основания считать, что, выражая злость по поводу появления Якова в Москве, Сталин злился на самого себя. Другими словами, весьма вероятно, что приезд сына-грузина пробудил в Сталине глубокие чувства стыда и презрения к себе, вызванные тем, что он сам был грузином. Для Сталина это чувство было невыносимым, и поэтому он выразил его в форме презрения к Якову. Эта проекция вовне недовольства собой, вызванного несоответствием между идеальным представлением о себе и реальными достижениями, была одной из основополагающих черт характера Сталина. Он был нетерпим к любым отклонениям от идеального образа, созданного им самим. С другой стороны, эти отклонения не могли не фиксироваться в подсознательной форме, вызывая чувства раздражения и гнева и обвинения в собственный адрес, и он приобрел привычку выражать эти чувства и выдвигать такие обвинения против других. Этим отчасти объясняется то, что для Сталина часто бывали характерны дурное настроение, раздражительность и вспыльчивость.
Неспособность осознать собственные изъяны и недостатки встречается у людей довольно часто, но у Сталина она была выражена в крайней форме – он проявлял нетерпимость к любым отклонениям от собственного идеала. Сталин полностью идентифицировал себя с идеальным образом Сталина, существовавшим в его воображении, и игнорировал все то, что не соответствовало этому образу. «Цензуре» подвергались не только крупные недостатки, но и любые отклонения от идеального представления о себе, любые неудачи в его революционной биографии. Внутренняя цензура вошла в привычку, стала автоматической, и в результате он оказался в высшей степени невосприимчив к собственным недостаткам. Именно это и давало Сталину возможность читать мораль другим, не осознавая, по всей видимости, что сказанное в полной мере относится и к нему самому.
Так, выступая в Москве в 1929 г. на встрече с группой деятелей американской компартии, Сталин заявил, что Коминтерн – это не биржа, а «святая святых рабочего класса». Далее он сказал: «Или мы ленинцы, и наши отношения друг с другом, а также отношения секции с Коминтерном и наоборот должны основываться на взаимном доверии, должны быть чистыми и прозрачными, как хрусталь, – и в этом случае в наших рядах не будет места гнилой дипломатической интриге; или мы не ленинцы – и в этом случае гнилая дипломатия и беспринципная фракционная борьба в полной мере проявятся в наших отношениях. Или одно, или другое. Мы должны сделать выбор, товарищи». Один из присутствовавших при этом американцев впоследствии вспоминал, что, произнося слова «чистые и прозрачные, как хрусталь», Сталин соединил кончики указательного и большого пальцев, а лицо его оставалось совершенно серьезным. Американец знал, что Сталин отнюдь не был тем «ангелом чистоты», которым хотел казаться, и он оценил это заявление как «чистейшее лицемерие». Хотя предложенное им толкование и не лишено оснований, оно не отражает сложность внутреннего мира Сталина и его способность обманывать себя. Остро ощущая потребность быть во всем безупречным (в соответствии с собственным, особым определением безупречности) и привычно отказываясь признавать свои изъяны и недостатки, Сталин вполне мог верить в то, что является образцом политической добродетели, и вместе с тем вести себя точно так же, как любой политик, имеющий опыт фракционной борьбы. То, что казалось другим людям чистейшим лицемерием, таким образом могло оказаться неосознанным двуличием. Цинично относясь ко многому в жизни, Сталин совершенно искренне относился ко всему, что касалось лично его, и поэтому был подвержен иллюзиям. Возможно, что это почувствовал Ленин, который незадолго до смерти сказал Крупской, что Сталин «лишен самой элементарной честности, простой человеческой честности».
Все эти факты свидетельствуют о присущей Сталину тенденции к самодраматизации, которую мы уже отмечали в связи с некоторыми этапами его биографии. Определенная склонность Сталина к мелодраме была замечена многими, в том числе и теми, кто имел возможность наблюдать за ним непосредственно. Бывший американский посол в Москве Джордж Кеннан назвал его «превосходным актером». Милован Джилас, который оставил нам написанный с натуры характерный портрет Сталина, пишет, что, когда он играл какую-то роль, она становилась для него реальностью, что его «притворство было настолько непосредственным, что казалось, будто он сам верит в правдивость и искренность того, что говорит». По словам Джиласа, Сталин – это «страстная и многогранная натура, причем все грани были равными и настолько убедительными, что казалось, он никогда не притворялся, а всегда действительно переживал каждую из своих ролей...». Побывав на одном из вечерних кинопросмотров, которые регулярно проводились в Кремле при Сталине, Джилас отметил, что «в течение всего показа Сталин выступал с комментариями, реагировал на происходящее так, как это делают необразованные люди, которые принимают художественную реальность за действительность». В этом контексте следует отметить, что Сталин очень любил драматические постановки на сцене и на экране, в том числе исторические драмы, такие, как «Ленин в Октябре», одним из действующих лиц которой был он сам. Юрий Елагин, работу которого мы использовали в качестве одного из источников по этому вопросу, вспоминает, как Сталин появился в Московском театре имени Вахтангова на специальном просмотре последнего акта героико-революционной драмы «Человек с ружьем», посвященном юбилею Ленина. По ходу пьесы Ленин приветствовал красногвардейцев, уходящих на фронт, со ступенек Смольного, а Сталин появлялся рядом с ним. Елагин, исполнявший партию ударных в оркестре, наблюдал за Сталиным, который из своей ложи аплодировал Рубену Симонову, игравшему Сталина, и, очевидно, получал большое удовольствие от спектакля.
Сталин произвел на Джиласа и других внимательных наблюдателей впечатление человека, который играет какую-то роль, именно потому, что в конечном счете вся его жизнь была посвящена исполнению роли человека, добившегося исторической славы. Сначала, в молодости, он отождествлял себя с Лениным, считал себя вторым Лениным. Психологический процесс отождествления всегда в какой-то мере связан с подсознательным желанием человека, идентифицирующего себя с избранным героем, сыграть его роль. Поэтому ролевое поведение было с самого начала характерной чертой личности Сталина как политика. В последующие годы он так и не смог избавиться от этой черты. Более того, первая избранная Сталиным роль – роль второго Ленина – трансформировалась в целый набор ролей, которые, по его мнению, он уже сыграл или продолжал играть в развертывающейся драме истории партии, истории России и мировой истории. И главное здесь – это его вера в избранную роль. Разумеется, Сталин мог играть избранную роль сознательно, когда этого требовала политическая ситуация, но даже в этом случае, как отмечает Джилас, Сталин фактически переживал эту роль. Но за этими поверхностными проявлениями лицедейства, вызванного политическими обстоятельствами, скрывалась глубокая драма личности, на всю жизнь избравшей роль великого человека. Для того чтобы понять Сталина, мы должны видеть в нем человека, который глубоко верил в то, что он на самом деле является тем «гениальным Сталиным», каким его постоянно внедряли в сознание людей советские средства массовой информации с середины 30-х годов.

Потребность в признании

Человек, который вынужден подавлять в своем сознании отрицательные импульсы, касающиеся его личности, для того чтобы выглядеть безупречным в собственных глазах, неизбежно ощущает внутреннюю неуверенность. Ее чувствовал и Сталин. Хотя он всегда стремился показать, что уверен в себе, на самом деле это было не так. Мысли, которые он подавлял в своем сознании, продолжали существовать на подсознательном уровне, равно как и вызванные ими чувство неуверенности в своих силах, его самообвинения и претензии к самому себе. Следствием этого была неуверенность Сталина в себе, которая проявлялась, среди прочего, в его крайней обидчивости, отмечавшейся нами неоднократно, и в его «негрузинской» невосприимчивости к шуткам в свой адрес.
Характерен следующий эпизод, происшедший в редакции «Правды» в конце 20-х годов. Известный карикатурист Борис Ефимов предложил дружеский шарж на Сталина для публикации в «Прожекторе», иллюстрированном приложении к газете. Сталин был изображен в характерной для него позе: одну руку он держал за бортом кителя, другую за спиной, курил трубку, а огромные сапоги его были начищены до блеска. В своих воспоминаниях, опубликованных после смерти Сталина, Ефимов пишет, что редакторы долго разглядывали рисунок и почесывали затылки. Им было хорошо известно, что Ленин, Горький и другие от души смеялись, когда «Правда» публиковала аналогичные карикатуры на них. С другой стороны, что-то в мрачной фигуре Сталина побуждало их быть вдвойне осмотрительными. Было решено послать рисунок в секретариат Сталина и запросить разрешение на его публикацию. Через день дружеский шарж вернулся обратно. На нем красовалась резолюция Товстухи: «Не печатать».
Успехи, достигнутые Сталиным впоследствии, не помогли ему преодолеть болезненную чувствительность к шуткам в свой адрес. Когда в 1945 г., который стал для Сталина годом его величайшего триумфа, Рузвельт доверительно сообщил ему за ужином во время Ялтинской конференции, что они с Черчиллем в разговорах между собой называли Сталина «дядюшка Джо», то было заметно, что это очень задело Сталина. Личный переводчик Черчилля, Хью Ланги, который присутствовал при этом и в течение шести лет мог наблюдать за Сталиным во время подобных встреч, пришел к выводу, что Сталин страдал от «глубокого комплекса неполноценности». Одним из проявлений этого комплекса было то, что, когда Сталин фотографировался с другими людьми, он всегда стремился встать на ступеньку выше, чем все остальные. О том, что Сталин испытывал дискомфорт из-за своего маленького роста, свидетельствует также его привычка носить обувь на высоких каблуках и широкие, тщательно отутюженные брюки, которые почти полностью закрывали их.
Главный источник его неуверенности в себе совершенно точно определил Бухарин, который в беседе с Федором Даном отмечал недовольство Сталина тем, что ему не удается убедить всех вокруг, «в том числе и самого себя», что он самый великий из всех людей. Другими словами, его постоянно угнетало подозрение, что на самом деле он не является той безупречной героической фигурой, которой себя представляет. Именно поэтому, даже после того, как он пробился к вершинам власти, его сильно беспокоило, какое мнение о нем складывалось у окружаюших. Для того чтобы преодолеть глубинное чувство неуверенности и сомнения в себе, а также подавлявшееся в его сознании понимание, что он не всегда может соответствовать требованиям собственного самолюбия, он остро нуждался в восхищении и преданности окружающих, в признании его величия, в подтверждении его самооценки себя как гения. Те из его ближайшего окружения, кто понимал, насколько сильна в Сталине эта инстинктивная потребность, испытывали неловкость в связи с этим. Так, в частной беседе в середине 20-х годов Енукидзе жаловался: «Я делаю все, что он просит, но для него этого недостаточно. Он хочет, чтобы я признал, что он гений».
С этой точки зрения его ближайшее социальное окружение в послереволюционные годы соответствовало, но лишь отчасти, этой потребности Сталина. Удовлетворению этой потребности на первом этапе семейной жизни способствовала Надежда Аллилуева, которая была не только предана ему, но и относилась к нему с восхищением как к одному из великих деятелей революции. Она вышла замуж за Сталина в семнадцатилетнем возрасте, когда ему было уже сорок лет. Для нее, преданной дочери революции, он был олицетворением идеала революционного Нового человека. Но время шло, и ее чувства к нему подверглись серьезным испытаниям из-за его бесцеремонности и невнимательного отношения, а в начале 30-х годов начались и политические расхождения между супругами. В 1926 г., после семейной ссоры, вызванной его грубостью, Аллилуева забрала детей и переехала в Ленинград к родителям. Впоследствии, однако, она вернулась к нему после того как Сталин позвонил ей в надежде на примирение, и жизнь вернулась в прежнее русло.
Как уже говорилось, в Зубалово Сталин с женой принимали бесконечный поток гостей из числа родственников и друзей. Гости, а также дети и друзья детей жили на первом этаже, а Надежда и Сталин занимали верхний этаж. В Зубалово часто приезжали: старшие Аллилуевы; братья Надежды Федор и Павел с женами; ее сестра Анна с мужем Станиславом Реденсом; реже бывали сестры первой жены Сталина, Александра и Марико, и ее брат Александр Сванидзе с женой Марией. По воспоминаниям Светланы, из друзей бывали Орджоникидзе, которые подолгу жили в Зубалово. Часто приезжали на все лето Бухарины и Сергей Киров, который был близким другом Сталина и дружил с Аллилуевыми еще до революции. В число гостей, приезжавших на семейные торжества или сопровождавших Сталина в летних поездках на черноморский курорт в Сочи, в 20-е годы входили: Енукидзе (старый товарищ Сталина по партии и крестный отец Надежды), Молотовы, Ворошиловы, Микояны и Буденный.
Те, кто принадлежал к кругу близких семье Сталина людей, в большинстве своем старые большевики, занимались самой разнообразной государственной деятельностью. Каждый из участников сталинской фракции находился на руководящем посту в советской системе: Орджоникидзе возглавлял Закавказскую партийную организацию и впоследствии Комиссию партийного контроля; Киров возглавлял ленинградскую партийную организацию; Енукидзе был секретарем ВЦИК; Молотов был заместителем Сталина в Секретариате ЦК, Ворошилов – наркомом обороны, Микоян – наркомом торговли. Родственники также занимали ответственные посты. Отец Надежды играл активную роль в строительстве электростанций. Александр Сванидзе занимал финансовые должности за границей, а его сестра Марико была секретарем Енукидзе. Павел Аллилуев, профессиональный военный, служил в Генштабе и Военной академии. Реденс, который когда-то работал вместе с Дзержинским в ЧК, служил в органах НКВД. Все эти люди обладали глубокими познаниями и обширным опытом и во время бесед в Зубалово делились ими, открыто высказывая свои мнения. Светлана пишет, что в зубаловском доме «...отец был... не бог, не «культ», а просто обыкновенный отец семейства».
Оценка Светланы Аллилуевой нуждается в пояснении. В конце 20-х годов Сталин жил в Зубалово в обстановке дружеского расположения, если не почтения. Его огромная власть и заслуженный авторитет пользовались признанием. Царила атмосфера уважения к его положительным чертам и талантам руководителя, к его заслугам перед партией на революционной стезе. В этом кругу не только уважали его, но и понимали – прежде всего это относится к Орджоникидзе, Енукидзе и всем тем, кто давно и хорошо знал Сталина, – его потребность в признании и крайнюю чувствительность ко всему, что он считал проявлением неуважения к себе. Хотя в силу своего характера эти люди и не могли предаваться неискреннему восхвалению его гения (о чем свидетельствуют слова Енукидзе, которые цитировались ранее), они, несомненно, щадили его самолюбие и не подвергали его открытой критике. Аналогичным образом, должно быть, вели себя и его подчиненные – например, Молотов и Ворошилов, – причем в их случае для этого не требовались особые усилия.
Так или иначе, ясно, что до конца 20-х годов в зубаловском кругу не было культа Сталина. В свете этого становится более понятно, почему такой человек, как Лаврентий Берия, играл все большую роль в его жизни. Берия, грузин, который был на двадцать лет моложе Сталина, начал работать в закавказском ЧК в бурные послереволюционные годы. Некоторые ведущие большевики считали, что в период затянувшейся революции в Закавказье, когда акции большевиков то возрастали, то падали, Берия вел двойную игру. В этих кругах его также считали подлой и беспринципной личностью. Примерно в 1930 г. он возглавил Закавказское управление органов НКВД. Точная дата его знакомства со Сталиным неизвестна, вероятно, они познакомились где-то в конце 20-х годов. Его ненавидели и Сванидзе, и Реденсы, и все те люди зубаловского круга, которые знали о его прошлом. Впоследствии Сталин рассказывал дочери, что еще в 1929 г. Надежда «устраивала сцены» и требовала, «чтобы ноги этого человека не было у нас в доме». Он вспоминал об этом так: «Я спрашивал ее – в чем дело? Приведи факты! Ты меня не убеждаешь, я не вижу фактов! А она только кричала: «Я не знаю, какие тебе факты нужны, я же вижу, что он негодяй! Я не сяду с ним за один стол! Ну, – говорил я ей тогда, – убирайся вон! Это мой товарищ, он хороший чекист...»
Сталина привлекало в Берии не только то, что он мог оказаться полезен как «хороший чекист». Берия чувствовал глубокую потребность Сталина в восхищении и завоевал его благосклонность с помощью лести, искусством которой он прекрасно владел. Светлана пишет, что он «льстил с чисто восточным бесстыдством. Льстил, славословил так, что старые друзья морщились от стыда – они привыкли видеть в отце равного товарища...». Независимо от того, относится ли это воспоминание к описываемому времени или к последующему периоду, можно с уверенностью утверждать, что Берия подчеркнуто выражал свое почтительное отношение к Сталину с момента их знакомства. В этом обожании Сталина, которое было характерно для него уже в описываемый период, просматривается его будущая роль одного из создателей культа личности.
Тот факт, что Сталин спокойно воспринимал чрезмерные похвалы Берии, свидетельствует о его восприимчивости к лести. Вместе с тем в течение длительного времени он считал необходимым скрывать, в первую очередь от партии в целом, свою потребность в преклонении перед ним. В большевистских кругах личное тщеславие не поощрялось, и было хорошо известно, что у Ленина его не было. В частности, многие члены партии подозревали Троцкого в тщеславии и честолюбии, и это помешало ему в борьбе за главенствующее положение. В «Революционных силуэтах» Луначарский пишет, что эти подозрения были беспочвенными, но вместе с тем противопоставляет отношение Ленина к самому себе отношению к самому себе Троцкого. Он отмечает, что Ленин был человеком, который никогда не занимался самосозерцанием, никогда не пытался увидеть себя в зеркале истории и никогда даже не задумывался о том, что скажут о нем потомки. Он просто делал свое дело, движимый твердой уверенностью в своей правоте, сочетавшейся с некоторой неспособностью встать на позиции своего оппонента. Троцкий же, несомненно, часто занимался самосозерцанием, ценил свою роль в истории и был готов пожертвовать всем и даже своей жизнью, чтобы остаться в памяти человечества увенчанным лаврами настоящего революционного лидера. Поскольку в партии господствовали такие настроения, Сталин понимал, что если о нем распространится мнение как о человеке, который любит разглядывать себя в зеркале истории, то это не послужит его интересам. Поэтому он делал все, чтобы избежать такого впечатления. Сталин стремился создать в глазах общественности образ простого, скромного, непритязательного человека, по-ленински лишенного тщеславия, человека, все существо которого было поглощено политическими делами партии, заботами коммунистического движения.
Так, выступая перед кремлевскими курсантами в январе 1924 г., он напомнил о Таммерфорсской конференции, во время которой Ленин преподал ему поучительный урок простоты и скромности – качеств, характерных для настоящего пролетарского вождя. А ранее, в выступлении на собрании, посвященном пятидесятилетию Ленина, он особо подчеркнул «скромность товарища Ленина» и проиллюстрировал ее двумя примерами того, как мужественно «этот гигант» признавал свои ошибки. Сталин подчеркивал тему большевистской скромности и в последующих выступлениях. Например, отдавая дань памяти одного из коандиров гражданской войны, Котовского, которого он знал лично, Сталин подчеркнул, что он был «храбрейший среди скромных наших командиров и скромнейший среди храбрых». Аналогичным образом он всегда стремился подчеркнуть, что является учеником Ленина, и приписывал Ленину свои взгляды даже тогда, когда они были постленинскими, как в случае с теорией построения социализма в одной стране. Когда один из участников партийных дискуссий в 1927 г. сказал, что лозунг о «рабоче-крестьянском правительстве» – это «формула товарища Сталина», Сталин возразил, что он всего лишь повторил слова Ленина, и педантично, пункт за пунктом, доказал это ссылками на тридцать мест в произведениях Ленина, где упоминается эта формула. Из этого должно было следовать, что формула была ленинской, а сам Сталин был скромным учеником Ленина. Это впечатление усиливалось тем, что одевался он подчеркнуто просто. В результате чрезвычайный эгоцентризм Сталина оставался скрытым от глаз общественности. Вероятно, лишь немногие за пределами узкого круга людей, тесно сотрудничавших со Сталиным, смогли разглядеть за внешним обликом грубоватого, непритязательного, курящего трубку Генсека чрезмерно преувеличенное и в то же время легкоуязвимое самолюбие.

Мстительность

Оборотной стороной преувеличенного самомнения Сталина была его острая чувствительность ко всему, что он считал неуважением и попыткой бросить на него тень. Чтобы вызвать удовольствие Сталина, легче всего было подтвердить его идеализированный взгляд на самого себя, а чтобы спровоцировать его неудовольствие и гнев, следовало опровергнуть этот взгляд. В той же мере, в которой обожание было для него бальзамом, излечивающим от неуверенности в себе, любое осуждение усугубляло эту неуверенность. Ведь если действительно заслуживаешь осуждения, то придется предстать перед трибуналом своей совести и согласиться с его приговором. Но Сталин не мог пойти на это и поэтому считал, что его напрасно критикуют. Следовательно, те, кто не признает его заслуг и не оказывает ему должного уважения, преднамеренно очерняют его. Характерная реакция Сталина – гневно обрушиться на таких людей.
В период после смерти Ленина, наполненный борьбой, в жизни Сталина было много случаев, когда его завышенная самооценка оспаривалась другими членами партии. Левая оппозиция не только не признавала его одним из великих вождей, но и активно выступала против его политических взглядов, отвергала его теоретическую аргументацию как неленинскую и непродуктивную и давала понять, что считает его посредственностью. Выступая на XIV съезде в 1925 г., Каменев поставил под сомнение его способность стать новым вождем. В разгаре этого внутрипартийного конфликта в октябре следующего года Троцкий говорил о Сталине как о человеке, руководство которого угрожает гибелью революции. Вскоре столь же серьезные обвинения стали выдвигать лидеры воинственной правой оппозиции. Кроме того, имели место случаи, когда старые революционеры относились к Сталину свысока, но не потому, что они играли активную роль в оппозициях, а из-за того, что не могли серьезно рассматривать его в роли ведущего лидера большевиков или теоретика марксизма. И наконец, многие члены партии, что бы они ни говорили вслух, не разделяли точку зрения Сталина о самом себе. Как мы уже отмечали, ему так и не удалось стать одним из легендарных деятелей большевизма. Даже во время празднования десятой годовщины Октября Сталин не фигурировал в советской печати как один из соруководителей революции. Троцкий же, имя которого теперь отовсюду вычеркивалось, по-прежнему оставался известен всем в качестве «второго великого вождя Российской революции», как назвал его Луначарский в «Революционных силуэтах», где, как уже указывалось, не было «силуэта» Сталина. И это был не первый случай, когда Сталину пришлось столкнуться с неприятием его самооценки в партии.
Поскольку в свете всех указанных причин Сталин не мог усомниться в правильности собственной самооценки, он ставил под сомнение мотивы и политические взгляды тех, кто, по его мнению, недооценивал его заслуги перед революцией, не отдавал должного его способностям, осуждал проводимую им политику и вообще занимался очернительством по отношению к нему. Люди, отказывавшиеся подтвердить правильность его самооценки, вызывали неприязнь, гнев и желание отомстить, добиться над ними превосходства. Эти чувства всегда выражались в той или иной форме, хотя и не всегда открыто, так как этому препятствовали соображения политической целесообразности. Троцкий, например, рассказывает, что Сталин находил возможность выражать свою неприязнь к Луначарскому, вызванную тем, что последний не включил его в свои «Революционные силуэты», различными косвенными способами. Так, в одном из выступлений в 1925 г. он дал понять, что, когда Луначарский был арестован полицией в Петрограде в июне 1917 г., он не проявил требуемой стойкости. Иногда Сталин давал волю своему гневу. Когда в 1926 г. на бурном заседании Политбюро, в котором участвовали многие члены ЦК, Троцкий указал на Сталина и воскликнул: «Первый секретарь выдвигает свою кандидатуру на должность могильщика революции!», – Сталин «побледнел, вскочил, какое-то время сдерживал свои чувства, а потом стремительно выбежал из зала, хлопнув дверью». Некоторое время спустя Пятаков, член ЦК, присутствовавший на этом заседании, пришел на квартиру к Троцкому. Пятаков был бледен и взволнован. «Он налил стакан воды, залпом осушил его и сказал присутствующим: “Вы знаете, что мне довелось понюхать пороху, но я никогда не видел ничего подобного! Это просто никуда не годится! Но почему, почему Лев Давидович сказал это? Сталин никогда не простит ему до третьего и четвертого поколения!” Пятаков был настолько расстроен, что не мог связно рассказать о том, что произошло. Наконец в столовой появился сам Лев Давидович. Пятаков бросился к нему: “Но почему, почему Вы сказали это?” Лев Давидович отмахнулся от этого вопроса. На лице его было написано крайнее утомление, но он был спокоен. На заседании он кричал на Сталина, называя его “могильщиком революции”... Мы поняли, что разрыв непоправим».
В этот момент всем стало ясно, что если Сталин и прежде не был благосклонен к Троцкому, то за этим эпизодом неизбежно последует жестокая месть. Троцкий открыто бросил вызов Сталину, и теперь ничто не заставит его отказаться от возмездия. Однако в этот момент еще не было столь же очевидным, что Сталин будет реагировать точно таким же образом на все провоцирующие действия, в том числе и ранящие гораздо меньше, чем оскорбивший его эпитет Троцкого. Любое заявление или умолчание, которое казалось Сталину направленным против него (то есть все, что не соответствовало образу гениального Сталина) вызывало его гнев и желание отомстить. При этом вовсе не требовалось ставить под сомнение его достижения в той или иной области, где он считал себя великим человеком. Достаточно было вступить со Сталиным в спор, касающийся какой-либо теоретической проблемы или определенного этапа в истории партии, и продолжать настаивать на своем после того, как Сталин признал эту точку зрения неправильной, – и он сразу же чувствовал, что ставится под сомнение его образ выдающегося марксистского мыслителя, и мстительность его проявлялась в полной мере.
В качестве иллюстрации этой мысли может служить переписка Сталина с неким С. Покровским в 1927 г. В первых письмах Сталин утверждал, что в 1917 г. партия отказалась от стратегического лозунга о «союзе со всем крестьянством» и приняла новый лозунг – «союз с беднейшим крестьянством», а Покровский возражал. Хотя их исторический спор и был связан с важным моментом современной политики в отношении крестьянства, этим нельзя объяснить ту эмоциональную реакцию, с которой Сталин откликнулся на второе письмо Покровского. В этом письме Покровский пошел на уступки по вопросу о лозунгах, но утверждал, что ему можно вменять в вину только «словесные неточности» и упрекнул Сталина в том, что он «не ответил на вопрос о нейтрализации середняка». Ответное письмо Сталина оказалось последним в этой переписке и было опубликовано только 21 год спустя. Как пишет Сталин, сначала он думал, что имеет дело с человеком, стремящимся к установлению истины, но теперь, получив второе письмо Покровского, он видит, что это – тщеславный, высокомерный человек, который ставит интересы своего «я» выше интересов истины. Далее следует ряд хлестких эпитетов типа «Вы и многие другие политические обыватели», а также следующие формулировки: «Увлекшись «художествами» своего пера и благополучно забыв о своем первом письме, Вы утверждаете, что я не понял вопроса о перерастании буржуазной революции в революцию социалистическую. Вот уж действительно с больной головы на здоровую». Письмо заканчивается следующим образом: «Вывод: надо обладать нахальством невежды и самодовольством ограниченного эквилибристика, чтобы так бесцеремонно переворачивать вещи вверх ногами, как делаете это Вы, уважаемый Покровский. Я думаю, что пришло время прекратить переписку с Вами. И. Сталин».
Аналогичный эпизод, который также не был известен широкой общественности в течение многих лет, произошел в 1930 г., когда один из членов партии откликнулся на выступление Сталина письмом, где, по всей видимости, речь шла о противоречиях между пролетариатом и кулачеством. В тексте ответа Сталина, опубликованном впоследствии в его Собрании сочинений, его корреспондент обозначен как «Товарищ Ч-е». Сталин утверждает, что полученное им письмо свидетельствует о непонимании вопроса. В своем выступлении он вел речь только о преодолимых противоречиях между пролетариатом и массой трудящихся крестьян. «Понятно? Думаю, что понятно». Письмо заканчивается словами: «С коммун. приветом». И тут товарищ Ч-е совершил ошибку: он решил продолжить обсуждение и снова написал Сталину. Сталин пришел в ярость. В своем ответе на второе письмо он отчитывает его автора за то, что тот играет в слова, а не признает свою ошибку. Он пишет, что попытки дипломатично затушевать различия между двумя видами противоречий являются характерным проявлением троцкистско-зиновьевского мышления. Заключительная часть письма написана в тоне, не предвещающем ничего хорошего: «Я не думал, что Вы заражены этой болезнью. Теперь приходится подумать и об этом. Так как неизвестно, какую еще игру пустите в ход, а я чертовски перегружен текущими делами, ввиду чего у меня не остается времени для игры, то позвольте попрощаться с Вами, т. Ч.». В этом письме «коммунистического привета» не было.
Случаев, когда члены партии невольно ранили самолюбие Сталина, было довольно много. Ведь большевики придерживались традиции открытых внутрипартийных дискуссий. Они помнили, что Ленин уважал их право высказывать несогласие с ним по вопросам партийной политики. Кроме того, сам Сталин подчеркивал, что является верным учеником Ленина, и заверял, что образцом для него является ленинский стиль руководства. В силу всех этих причин широкое признание Сталина в качестве нового вождя партии не означало, что все его взгляды сразу же получали поддержку. Многие члены партии высказывали мнения, расходящиеся с мнением Сталина, и впоследствии узнавали, что действовали как «враги». Именно так Сталин называл людей, которые провоцировали в нем чувства мстительности.
Характерное свидетельство тому, как это происходило, дает дочь Сталина. Если ему сообщали, что какой-то человек «говорил о вас дурно», что «он противник» и что имеются факты, подтверждающие это, то со Сталиным происходила какая-то психологическая метаморфоза. Светлана Аллилуева пишет: «Прошлое исчезало для него – в этом и была вся неумолимость и вся жестокость его натуры. Прошлого – совместного, общего, совместной борьбы за одинаковое дело, многолетней дружбы, – всего этого как не бывало... “А-а, ты меня предал, – что-то говорило в его душе, какой-то страшный дьявол брал его в руки. – Ну и я тебя больше не знаю!”».
Сталин чувствовал глубокое побуждение видеть в тех, кто вызвал у него чувство мстительности и враждебности, не только личных врагов, но и врагов Советского государства. Такой подход диктовался самой политической культурой большевиков, включающей концепцию классовой борьбы как явления, продолжающего существовать в советском обществе и являющегося фактом международной жизни в мире, разделенном на два враждующих лагеря. Из всех руководителей партии самым горячим сторонником этой концепции был Сталин, который резюмировал ее в одном из своих выступлений в 1928 г. следующим образом: «Мы имеем врагов внутренних. Мы имеем врагов внешних. Об этом нельзя забывать, товарищи, ни на одну минуту». В сталинском изложении теория существования двух лагерей была более схематичной, а его риторика была более резкой, чем у Ленина. В 1919 г. Сталин писал: «На два лагеря раскололся мир решительно и бесповоротно... Борьба этих двух лагерей составляет ось всей современной жизни, она наполняет все содержание нынешней внутренней и внешней политики деятелей старого и нового мира». В другой статье, написанной в тот же период, хорошо заметна его тенденция подчеркивать коварство, хитрость и заговорщический характер поведения классового врага. Империалистический лагерь, пишет он, «не дремлет». Его агенты «рыщут по всем странам, от Финляндии до Кавказа, от Сибири до Туркестана, снабжая контрреволюционеров, устраивая разбойничьи заговоры, организуя поход на Советскую Россию, куя цепи для народов Запада». В другой статье он пишет, что после провала открытой интервенции Антанты против Советской России она начала осуществлять переход к новой политике «прикрытой» или «замаскированной» интервенции с использованием Румынии, Польши, Галиции, Финляндии и Германии в контрреволюционных операциях. Хотя эти заявления и не были лишены фактической основы, здесь следует отметить, что тема заговора, которая стала одной из характерных черт сталинского мышления, появилась в его произведениях революционной эпохи.
Нельзя утверждать, что Сталин испытывал глубокую личную неприязнь к тем, кто подпадал под определение классового врага. Например, к главам иностранных государств. Дело в другом. Когда он испытывал личную неприязнь к людям своего круга, он всегда считал их классовыми врагами, а не просто людьми, критикующими партию и выступающими против Сталина. Это было вызвано, во-первых, тем, что таким образом Сталин находил предлог для того, чтобы излить свой гнев на этих людей, осуществить свое стремление отомстить им. Ведь если они классовые враги, они в полной мере заслуживают беспощадного разоблачения и строгого наказания. Кроме того, и это не менее важно, причисляя тех, кто критиковал его, к категории классовых врагов, Сталин рационализировал в своем сознании их негативное отношение к себе. Таким образом, исключалась возможность того, что ему придется ставить под сомнение правомерность собственных действий или приходить к неприятному для него выводу, что такое отношение к нему является обоснованным.
Любая возможность того, что Сталин будет относиться к такому человеку – назовем его «икс» – как к достойному уважения большевику-антисталинцу, категорически исключалась. Ведь это означало бы скрытое признание того, что достойный во всех отношениях член партии может найти у Сталина политические изъяны или недостатки. Это пробудило бы в нем сомнения в себе и чувство самоуничижения, подавленные в его сознании. Поэтому он причислял «икс» к категории людей, выступающих против партии, врагов большевистского дела. Таким образом, он получал возможность воспринимать критические или недружественные взгляды «икс» безотносительно к собственной личности или рассматривать их как косвенное подтверждение его собственного идеализированного образа. Ведь если «икс» – враг дела большевиков, то вполне естественно, что он обязательно выступит против Сталина, который является лучшим ленинцем и основным поборником этого дела. Он будет критиковать идеи и политику Сталина именно потому, что они служат интересам коммунизма. Он будет сознательно преуменьшать прошлые революционные заслуги Сталина и его роль политического деятеля именно потому, что исторические достоинства и гений Сталина – это достоинство и гений руководителя марксистско-ленинского типа. Таким образом, попытка принизить заслуги и осудить Сталина будет не выражением настоящего мнения «икс» о Сталине, а попыткой подорвать авторитет Сталина перед партией, помешать молодому поколению понять, каким великим революционером был Сталин, дискредитировать Сталина в качестве ведущей фигуры большевистского движения после Ленина и, следовательно, нанести ущерб самому этому движению.
Согласно такой логике, именно те атрибуты личного и политического величия, благодаря которым Сталин стал выдающимся лидером партии, неизбежно вызывают ненависть и противодействие со стороны всех уклонистов, злопыхателей и подобных им людей. Они выступают против него именно потому, что Сталин является гением, каковым он себя считает. Рассуждая таким образом, Сталин получил возможность истолковывать антисталинские настроения как подтверждение его героического образа самого себя. В результате неотъемлемой чертой его личности стало отношение к тем, кто критикует его, как к врагам партии и народа. Нелестное отношение к нему многих членов партии не только не заставляло его скорректировать собственную самооценку, а, напротив, побуждало настаивать на ее правомерности, на том, чтобы окружающие оценивали его точно так же, как он сам. Благодаря рационализации, он принимал противодействие себе за дань собственному гению и приветствовал нападки со стороны тех, кого он причислял к категории «врагов», как доказательство своей личной значимости. Пусть троцкисты нападают на меня сколько их душе угодно, заявил Сталин, выступая 23 октября 1927 г. в Центральном Комитете. Они правильно избрали меня в качестве своей основной мишени, ибо я лучше других вижу насквозь их самих и их махинации. Вспомните о том, как Троцкий в свое время ругал Ленина! Разве удивительно, что человек, неодобрительно отзывавшийся о Ленине в письме к Чхеидзе в 1913 г., теперь ругает Сталина?
Такая рационализация Сталиным негативного отношения к себе не осталась не замеченной его окружением. Так, в передовице «Правды» от 21 декабря 1929 г., опубликованной в связи с пятидесятилетием Сталина и составленной, по всей видимости, под руководством его бывшего помощника Мехлиса, который в этот период был редактором «Правды», говорится: «Сталин стоит во главе ленинского Центрального Комитета. Поэтому он – неизменный объект бешеной травли со стороны мировой буржуазии и социал-демократии. Все оппозиции внутри партии направляют всегда свои стрелы на т. Сталина, как наиболее непреклонного, наиболее авторитетного большевика, как наиболее непримиримого защитника ленинизма от всяческих извращений». В другой юбилейной статье Г. Крумин, описывая достоинства Сталина как теоретика, отмечает, что «бесчисленные враги партии» со своей собственной точки зрения правы, когда отрицают эти достоинства. Недаром, говорится далее в статье, мировая буржуазия и социал-демократическая печать нападают на Сталина с такой злобой и животной ненавистью, обрушивая на него потоки грязи и клеветы. Нападки на Сталина всегда были признаком того, что под влиянием враждебных элементов и классов в партии возникает новая оппозиция. «Ибо знают враги партии: удар по Сталину есть удар по партии, по наиболее верному ученику и сподвижнику Ленина...»
Хотя те, кто ругает Сталина, являются врагами партии, они не признаются в этом. Хотя их ненависть к Сталину и стремление очернить его вызваны враждебностью к большевистскому делу, они скрывают эту враждебность. Ведь негативное отношение к Сталину сильнее всего среди старых большевиков. Хотя Троцкий и некоторые из его соратников вступили в большевистскую партию только в 1917 г., многие из участников как левой, так и правой оппозиции, а также другие недружелюбно относящиеся к Сталину члены партии имеют большие заслуги перед большевиками и состояли в их организации столько же, сколько Сталин, и даже дольше. На первый взгляд они были и остаются людьми, верными партии, верными ленинцами; они утверждают, что именно с этих позиций выступают против Сталина, противодействуют ему, критикуют его и принижают его роль. Следовательно, они скрытые враги партии, действующие под личиной ее друзей. Их большевистские убеждения – маскарад. То, что Сталин рассуждал именно так, стало совершенно ясно в 30-е годы, но первые признаки появились гораздо раньше, как и уже упоминавшаяся готовность Сталина везде находить стремление к заговору в поведении классовых врагов. В своих выступлениях и статьях Сталин часто использует слово «маска». Так, в своем последнем письме к С. Покровскому, выдержанном в гневно тоне, Сталин пишет своему корреспонденту в ответ на замечание о том, что он не рассмотрел вопрос о нейтрализации середняка: «Одно из двух: либо Вы слишком наивны, либо Вы сознательно напяливаете на себя маску наивности для какой-то отнюдь не научной цели». Выступая в ЦК в апреле 1929 г., он обвинил Бухарина в попытке «замаскировать» свое предательство партии разговорами о коллективном руководстве. Более того, добавил Сталин, Бухарин вел разговоры на эту же тему, когда, будучи лидером левой оппозиции брестскому соглашению в 1918 г., он «сговаривался» с левыми эсерами, «врагами нашей партии», которые намеревались арестовать Ленина и организовать антисоветский государственный переворот.
Тенденция считать большевиков, недружелюбно относящихся к нему, врагами, которые большую часть своей жизни носили маску преданности и организовывали заговоры против партии, заявляя о своей верности ей, появилась у Сталина еще до того, как он одержал окончательную победу в борьбе за власть после смерти Ленина. Поэтому неудивительно, что впоследствии с ним происходила психологическая метаморфоза, когда он приходил к выводу, что человек, которого он считал другом, на самом деле – враг. Самый коварный и опасный враг, которого необходимо разоблачить и строго наказать, – это тот, кто ранее маскировался под друга. Сталин проявлял безжалостность и враждебность в отношении любого, кого он причислял к этой категории, независимо от того, насколько давними и тесными были их личные отношения. По свидетельству его дочери, в этом случае даже долгие годы дружбы и совместной борьбы не имели для него никакого значения. Единожды осудив человека, он никогда не отказывался от своей оценки: «Если он выбрасывал кого-либо, давно знакомого ему, из своего сердца, если он уже переводил в своей душе этого человека в разряд «врагов», то невозможно было заводить с ним разговор об этом человеке. Сделать «обратный перевод» из его врагов, из мнимых врагов, назад он не был в состоянии и только бесился от подобных попыток».
Достаточно легко понять, почему Сталин не был способен перевести «врага» в разряд «друзей». Ведь если человек с самого начала был скрытым врагом, то все его проявления лояльности и доброй воли были притворством; следовательно, чем лучше он притворялся другом, тем злее и коварнее он был как враг. Естественно, что в данных обстоятельствах оказалось бы безнадежным делом напоминать Сталину о прошлой дружбе с ним. Ведь для него само это прошлое становилось свидетельством коварства разоблаченного врага.
Таким образом, в сознании Сталина собственный героический образ существовал в симбиозе со злодейским образом врага. Он видел себя великим революционером и марксистом, самым верным из учеников Ленина и его достойным преемником во главе большевистского движения, и противопоставлял этот образ образу врага внутри партии, будущего предателя партии и революции. Враг обладал характерными чертами, которых гениальный Сталин был начисто лишен: враг – это противник Ленина, скрытый контрреволюционер, головотяп в военных делах, псевдомарксист в делах теории, вредитель, мешающий строительству социалистического общества в России. Наделенный всеми этими чертами, враг неизбежно должен был злобно ненавидеть и поносить Сталина. Более того, с нравственной точки зрения враг заслуживал презрения в силу своего вероломства и готовности использовать самые хитроумные, коварные и преступные средства для достижения своих антипартийных целей. Такова была общая оценка Сталиным тех партийных товарищей, которых он причислял в своем сознании к категории «врагов». Он был готов признать, что между врагами существуют различия, но в конечном счете эти различия не играют роли. Главное – принадлежит ли человек к категории «друзей» или к категории «врагов». Те большевики, которые словом или делом показывали Сталину, что к ним может быть применен его образ «врага», тем самым ставили себя под угрозу, и о дальнейшей судьбе очень многих из них нельзя думать без сожаления.

Отвержение и проекция

Сталин вошел в историю с заслуженной репутацией человека, который не знал жалости в борьбе, использовал макиавеллианские методы в борьбе за власть, был мастером двойной игры и циничным реалистом в политике. Эти черты проявлялись как в большом, так и в малом. Двуличие стало его второй натурой. Он часто бывал груб и использовал нецензурные слова в частных разговорах с помощниками. Он с уважением относился к физическим атрибутам силы, о чем свидетельствует вошедший в историю вопрос: «Сколько дивизий у папы римского?» Эти качества Сталина подчеркивают многие биографы. Троцкий, который знал о них по собственному опыту, собирался назвать неоконченную главу биографии Сталина «Кинто у власти». Жаргонное грузинское слово «кинто» в то время означало крутого, оборотистого парня, которого можно было встретить на улицах старого Тифлиса. Троцкий вспоминает, что Махарадзе как-то в 20-е годы сказал о Сталине: «Он – кинто!» Отдавая себе отчет в том, что Сталин обладал чертами, характерными для «кинто», мы должны воздержаться от предположения, что эти черты представляли часть того образа Сталина, который существовал в его сознании. Об этом свидетельствуют факты, содержащиеся в этой книге. Самосознание Сталина было сфокусировано на тех характерных чертах и подвигах гения, из которых состоял его возвышенный образ. В той степени, в которой он мог осознавать такие свои черты, как грубость, неискренность, двуличие, злобность и жестокость, он пытался примирить их с идеализированным образом самого себя путем рационализации. Как уже указывалось, благодаря рационализации он представил свою грубость, в которой упрекал его Ленин, как горячее стремление сохранить чистоту ленинского учения или как жестокость в отношении врагов партии. И в первом, и во втором случае отрицательная черта характера претерпела метаморфозу и стала чертой, которой Сталин мог по праву гордиться, одним из атрибутов его героико-революционной личности.
Сталин также прибегнул к рационализации для того, чтобы оправдать неблаговидное поведение высшими целями революции. Некто Шинкевич написал Сталину письмо, в котором выражал несогласие с решением партии возобновить торговлю водкой, сделав ее государственной монополией. В старой России водка служила утешением простым людям в их тяжелой жизни, и многие революционеры, в том числе Ленин, которого Шинкевич цитирует в своем письме, осуждали государственную торговлю водкой. В ответе Шинкевичу, датированном 20 марта 1927 г., но опубликованном только 25 лет спустя, Сталин объясняет, что Ленин действительно занимал такую позицию, но в 1922 г. согласился с членами ЦК, что необходимо вновь ввести государственную монополию на водку. Если бы состоявшаяся в этом году Генуэзская конференция дала возможность получить крупный заем или долгосрочный кредит из-за границы, то в торговле водкой не было бы необходимости. Однако в существующей ситуации водка оставалась единственным источником средств для развития промышленности. Далее Сталин пишет: «Что лучше: кабала иностранного капитала, или введение водки, – так стоял вопрос перед нами. Ясно, что мы остановились на водке, ибо считали и продолжаем считать, что, если нам ради победы пролетариата и крестьянства предстоит чуточку выпачкаться в грязи, – мы пойдем и на это крайнее средство ради интересов нашего дела». В данном случае прием рационализации применяется к решению Центрального Комитета партии, принятому, очевидно, с согласия Сталина. Однако нет сомнений в том, что Сталин часто использовал формулу «в интересах нашего дела» – для рационализации многих своих действий, в связи с которыми требовалось «чуточку выпачкаться в грязи».
Вместе с тем в характере поведения и биографии Сталина есть много моментов, которые было бы трудно объяснить, используя метод рационализации, ссылками на цели революции или на необходимость использовать подлые средства в борьбе против подлых врагов. В этих случаях, как уже указывалось, большую роль в жизни Сталина играло подавление, помогавшее ему сохранять систему ценностей, которыми он гордился, и его жесткую ханжескую позицию во всех обстоятельствах. Он сохранял в фокусе своего сознания образ гениального Сталина благодаря тому, что полностью или частично игнорировал все, что не вписывалось в этот образ. Следует отметить также, что подавление как защитный механизм использовалось вкупе с проекцией. Факты, которые подавлялись в сознании из-за их несоответствия с образом себя, появлялись в его оценке других людей; в этих случаях Сталин проявлял способность и склонность выражать чувство недовольства собой, вызванное этими несоответствиями, в форме недовольства другими людьми. Таким образом, проекция была как бы катарсисом: она позволяла Сталину не только «допустить» вызывающие неприятное или болезненное ощущение факты в его сознание, но и беспрепятственно выразить связанные с ними эмоции.
Рассмотрим вопрос о том, как Сталин относился к своим ошибкам и на кого он возлагал вину за них. Рано или поздно все ошибки приписывались другим людям, и на них же возлагалась вина. Конечно, при любом государственном строе политики заинтересованы в том, чтобы переложить бремя ответственности за свои ошибки на плечи других людей, предпочтительнее всего – политических противников. В Сталине это желание сочеталось с глубокой психологической неприязнью к необходимости признавать ошибки и вину за них. Эта неприязнь была следствием того, что достойные осуждения ошибки считались несовместимыми с идеальным представлением Сталина о себе. Ведь если он действительно был гениальным Сталиным, то он не мог ошибаться по целому ряду вопросов революционной политики в 1917г. Он не мог даже гипотетически представить себе возможность, что Ленин добровольно предстанет перед судом Временного правительства. Его не могли бы отозвать с Юго-Западного фронта в 1920 г. за неподчинение, за которое пришлось заплатить дорогой ценой. Но Сталину казалось недостаточным исключить эти и другие прегрешения из сознания; он должен был сделать следующий шаг и приписать их другим, тем, на кого он и возложил всю вину, которую не мог взять на себя. Здесь не имело значения, действительно ли эти люди совершили приписываемые им ошибки. Каменев в 1917 г. на самом деле занимал по некоторым вопросам позицию, аналогичную позиции Сталина. С другой стороны, нет никаких оснований для того, чтобы обвинять Бухарина (а такие обвинения действительно были предъявлены ему впоследствии) в том, что он требовал, чтобы Ленин предстал перед судом Временного правительства. В равной мере нельзя приписывать Троцкому военные неудачи Сталина (как это делалось в некоторых советских источниках в 1929 г.), которого пришлось отозвать с фронтов гражданской войны из-за военных просчетов.
Если Сталин испытывал внутреннюю потребность приписывать свои ошибки и неудачи другим, а затем обрушивать на них собственное чувство вины и претензии к самому себе, вызванные этими ошибками и неудачами, то самым удобным (хотя и не единственным) объектом для этого были те, кого он уже причислил в своем сознании к категории врагов революции. В конечном счете среди этих врагов оказывались многие, против кого он давно затаил злобу и кому хотел отомстить за действия (или бездействие), ущемившие его самолюбие. Поскольку он уже давно ненавидел их, проецируя на них ненависть к себе, он начинал испытывать еще большую враждебность к ним и укреплялся в своей убежденности, что они заслуживают наказания в любой форме, которую он может избрать. Да и кто, кроме его врагов, мог стать воплощением всех тех черт, которые не нравились Сталину в самом себе?
Таким образом, как указывалось выше, все, что Сталин подсознательно отвергал в самом себе, и то, что сознательно отвергал в других, сосредоточилось в образе злодея, врага. Все то, что было характерно для отвергаемого, «плохого» Сталина, – ошибки, изъяны, отрицательные проявления, которым не было места в героическом образе Сталина, созданном им самим, – включалось им в образ врага, и особенно внутреннего врага, игравшего роль злоумышленника в истории партии. Все те моменты, которые внутренняя цензура вычеркнула из списка его прошлых деяний и прегрешений, могли войти в психологический портрет его врагов. Более того, Сталин обладал удивительной способностью видеть и осуждать в своих врагах те качества, которые он осуждал в себе, не видя их. Судя по тому, что в идеальном образе, созданном его воображением, он представал чрезвычайно скромным человеком, мы можем прийти к выводу, что одним из качеств, которые он неосознанно отвергал в себе, было его невероятное самолюбие, высокомерие. Не удивительно поэтому, что он приписывал «надутую претенциозность» в области теории Бухарину, который на самом деле был воплощением скромности и признанным главным теоретиком большевизма, и что он осуждал несчастного Покровского за то, что последний ставил «интересы своего «я» выше интересов истины». Также не вызывает удивления тот факт, что Сталин обвинял Покровского именно в том, что он сам делал неоднократно, – в «перекладывании с больной головы на здоровую».
Здесь следует особо упомянуть еще одну грань проецируемого образа Сталина. Как мы уже убедились, Сталин пытался сыграть в реальной жизни роль великого человека, вошедшего в историю. Он полностью ассоциировал себя с этим революционным образом и ощущал себя вторым Лениным. Однако избранный им образ предъявлял к нему многие требования, которым реальный Сталин просто не мог соответствовать; роль оказалась слишком сложна для него. Всю жизнь он пытался стать человеком, превратиться в которого он был неспособен, и так никогда и не осознал этого. Поэтому одной из характерных особенностей его поведения было неосознанное притворство, и этим, возможно, объясняется впечатление, которое он произвел на таких внимательных наблюдателей, как Кеннан и Джилас, которые увидели в нем актера. С одной стороны, необходимость притворяться свидетельствовала о неспособности Сталина реализовать свою жизненную цель, но с другой – притворство было в высшей степени неприемлемым для самого Сталина и, следовательно, здесь требовались подавление и проекция. В результате у Сталина появилась склонность всюду усматривать притворство. Об этом красноречиво свидетельствует уже упоминавшаяся тенденция видеть маски на людях, враждебно относящихся к нему. Носящий маску пытается присвоить себе чужой облик или выдает себя за другого человека. Внутренний мир Сталина был полон врагов в масках. Внешние враги тоже любили носить маски, которые они иногда снимали. «После нанкинских событий, – заявил Сталин в 1927 г., – империализм отбрасывает прочь и елейные речи, и невмешательство, и Лигу Наций, и всякую иную маску. Теперь империализм стоит перед всем миром во всей своей наготе откровенного хищника и угнетателя». С другой стороны, маски, которые носили внутренние враги, всегда следовало скрывать, чтобы они предстали во всей своей наготе. Пристрастие Сталина разоблачать внутренних врагов, которые, по его мнению, вели под маской большевизма жизнь, исполненную притворства, стало ужасающе очевидным в 30-е годы.
Поскольку Сталин приобрел привычку проецировать на других людей неприемлемые черты собственного характера и упреки в свой адрес, по обвинениям, предъявляемым к другим, часто можно было судить о нем самом. Образ злодея-врага использовался как вместилище тех негативных черт, которые Сталин в себе отвергал. Личные и политические недостатки, темные места в биографии, просчеты, неудачи, ошибки, скандалы – все факты и воспоминания, которые Сталин вынужден был подавлять, потому что для них не оставалось места в образе гениального Сталина, – приписывались образу врага и, таким образом, проецировались на тех людей, которых он считал врагами. После этого Сталин «допускал» инкриминирующие факты и воспоминания в свое сознание, но уже как факты и воспоминания, связанные с другими людьми. Аналогичным образом чувства, которые оказывались слишком болезненными, если сознательно воспринимать их применительно к самому себе, были вполне приемлемыми, если речь шла о врагах «где-то там». Сталин мог переживать свою собственную вину как их вину, стремление осудить самого себя – как стремление осудить их, и обвинения в собственный адрес – как обвинения против них. Кроме того, чувства, «пропущенные» таким образом в сознание, могли дать повод для практических действий. Сталин получал возможность разоблачать виновных и наказывать обвиняемых.
И наконец, механизм проекции давал Сталину возможность воспринимать в высшей степени недопустимые для собственного сознания чувства как чувства своего врага, направленные против него. Судя по всему, именно таким образом ему удалось справиться с неосознанной ненавистью и презрением к самому себе, вызванными тем, что он не мог соответствовать собственным критериям идеала. Одним из доказательств, подтверждающих это, является то, что в соответствии с образом злодея-врага враги всегда люто ненавидели Сталина. Конечно, и в реальной жизни были большевики, которые сильно недолюбливали его, а порой и ненавидели. И вместе с тем та животная, бурлящая ярость против Сталина, которую он приписывал «врагам партии», была странным образом похожа на ту самую ненависть, которую испытывал он. Проецируя собственную ненависть к себе не только на врагов, но и отчасти на их ненависть к нему, Сталину, он приобретал дополнительные основания для того, чтобы платить им тем же чувством. Теперь он мог перейти в наступление на них, будучи убежденным, что действует в пределах самообороны. Теперь ему было легче обрушивать на других людей свою самоубийственную ярость.
«Мы окружены врагами, – это ясно всем, – заявил Сталин, выступая на партийном съезде в 1923 г. – Волки империализма, нас окружающие, не дремлют. Нет того момента, когда бы наши враги не старались захватить какую-нибудь щелочку, в которую можно было бы пролезть и повредить нам». Но эта оценка Сталина относилась не только к внешнему миру, то есть миру за пределами советских границ. Он и в самой России, и даже в партии, чувствовал себя, как в осажденной крепости. Неосознанные потребности и побуждения заставляли его видеть в своем партийном окружении ненавидящих его врагов, которые притворялись верными большевиками, а на самом деле терпеливо выжидали, когда им предоставится возможность нанести удар по делу строительства коммунизма и по Сталину как лидеру. Там, где таких врагов было слишком мало, их требовалось создать в большем количестве. И Сталин создавал их.