Проблема преемственности

Сталин создает политическую машину

Как и изложение биографии Сталина, трактовка обстоятельств его возвышения до верхних эшелонов власти также связана с определенными устоявшимися традициями. Например, принято подчеркивать, что ему удалось превратить Оргбюро – Секретариат в мощный рычаг партийной власти. Упоминается обычно и то, что он избавился от своих главных соперников с помощью целой серии искусных маневров, осуществленных внутри партии после смерти Ленина. Не умаляя значения этих фактов, которые и справедливы и важны, мы беремся утверждать, что одних их еще недостаточно для исчерпывающего объяснения событий того периода большевистской истории.
Ленин считал, что секретарю партии следует заниматься чисто административной работой. Докладывая в 1920 г. IX съезду партии о том, как функционируют созданные год назад коллегии Центрального Комитета, он подчеркнул, что секретарь (в то время этот пост занимал Крестинский) лишь исполняет волю ЦК, и заявил, что «только коллегиальные решения ЦК, принятые в Оргбюро, или в Политбюро, или на пленуме ЦК, исключительно только такие вопросы проводились в жизнь секретарем ЦК партии. Иначе работа ЦК не может идти правильно». Однако Ленин не учел того, что секретарская должность таит в себе возможность сосредоточить всю полноту власти в руках одного человека, особенно такого политически сверхамбициозного, как Сталин. Секретариат мог влиять на порядок обсуждения вопросов политического руководства, и это позволяло ему занять важную стратегическую позицию в отношениях с высшими совещательными органами, а право назначать на должности делало Секретариат идеальным инструментом политических манипуляций. Позднее, однако, Ленин, говоря в «завещании» о «необъятной власти», которую сосредоточил в своих руках Сталин, дал понять, что ясно представляет себе все это.
Других большевиков также начал тревожить размах секретарской власти Сталина. К ним принадлежали Зиновьев и Каменев, видевшие, как в 1923 – 1924 годах один из членов триумвирата становился в Политбюро наиболее влиятельной фигурой. Стремясь использовать Сталина в качестве противовеса Троцкому, Зиновьев вместе с тем настолько был обеспокоен усилившимся политическим могуществом Сталина, что в августе 1923 г. попытался его ограничить. Созвав ряд находившихся на отдыхе партийных руководителей на неофициальное совещание в одной из пещер близ г. Кисловодска, он развернул перед ними план «политизации» Секретариата. Зиновьев намеревался поставить Секретариат под прямой контроль Политбюро, назначив секретарями наряду со Сталиным еще двух членов Политбюро (Троцкого и, может быть, Каменева, Бухарина или самого себя). Но из этого ничего не вышло, кроме того, что Сталин (который знал о совещании) стал приглашать Зиновьева, Троцкого и Бухарина на заседания Оргбюро. Без прочного положения в Секретариате участие в совещаниях Секретариата мало что значило.
Аналогичные, но столь же безуспешные попытки предпринимались и в 1925 г. В январе Каменев предложил назначить Сталина на только что оставленный Троцким пост председателя Реввоенсовета Республики, что было бы связано с его уходом из Секретариата. Но Сталина это не устраивало. Говорили, что в конце этого же года, накануне XIV съезда, на квартире старого большевика Г. И. Петровского собрались видные партийные руководители, чтобы обсудить план замены Сталина на посту Генерального секретаря Дзержинским. Как рассказывали, против выступил Орджоникидзе на том основании, что в партии подобный шаг истолковали бы как уступку Троцкому, и поэтому от этой идеи отказались. Столкнуть сталинскую политическую машину и ее босса с занятых позиций оказалось в партийном государстве не так-то просто.
Примечательной деталью этой сталинской машины являлась созданная структура власти. Каждый секретарь ЦК пользовался услугами нескольких ассистентов. Будучи Генеральным секретарем, Сталин в 20-е годы образовал корпус личных помощников, отобранных в силу таланта, смекалки и преданности. Они держали Сталина в курсе всех событий в любой сфере, включая и международные дела, и помогали ему вырабатывать политическую линию. Они же являлись связующим звеном между ним и бюрократическим аппаратом. Ленин, предпочитавший по возможности лично при минимуме посредников общаться с функционерами партии и правительства, подобной канцелярии не создавал. Личных помощников Сталина, среди которых в 20-е годы особо выделялись Товстуха и Мехлис, наделили титулом «ассистент секретаря ЦК». Товстуху одновременно назначили заместителем заведующего (а впоследствии сделали заведующим) секретного отдела ЦК. Одновременно он в 1924 – 1926 гг. являлся заместителем директора Института В. И. Ленина и в этой должности участвовал в подготовке 2-го издания трудов Ленина.
Механизм сталинской политики собственного продвижения к власти базировался на стратегии использования Секретариата для образования в провинции надежной партийной клиентуры и последующего превращения местной силы в силу центра. Через Учраспред и разъездных инструкторов ЦК выявлялись способные люди, подававшие надежды быть полезными Сталину. Следующий шаг состоял в том, чтобы помочь таким людям сделать политическую карьеру, прежде всего в губернских партийных организациях. Губернские, городские и уездные партийные комитеты избирались на местных партийных конференциях, а партийные секретари всех трех уровней (освобожденные работники, или попросту аппаратчики) – на заседаниях этих комитетов. Процедура выборов продолжала соблюдаться. Однако на результаты выборов все в большей степени влияли рекомендации ЦК, которые приобретали силу директив. Бывший секретарь ЦК Преображенский жаловался XII съезду, что около 30 процентов всех секретарей губернских комитетов партии были «рекомендованы» Центральным Комитетом. В конце 1923 г. он в числе 46 левых большевиков подписал секретный меморандум, предназначенный для Политбюро, в котором шла речь о «постоянно усиливающемся и теперь едва скрываемом расколе партии между секретарской иерархией и «простым людом», между профессиональными партийными работниками, назначенными сверху, и остальной массой партийцев, не участвующей в общественной жизни».
Растущее влияние Генерального секретаря в провинции сразу же сказалось на политике партийного центра. Местные секретари и другие должностные лица, выдвинувшиеся на свои посты благодаря рекомендациям Центрального Комитета, приезжали в Москву в качестве делегатов ежегодных партийных съездов и как таковые участвовали в выработке резолюций и формировании нового ЦК, который переизбирался на каждом съезде. В этих условиях Сталин, преследуя собственные цели, счел выгодным поддержать идею Ленина о демократизации партийной жизни путем расширения ЦК и усилении его роли в сравнении с Политбюро. Правда, план Сталина существенно отличался от ленинского. Если, по мысли Ленина, новыми членами ЦК должны были стать главным образом рабочие, то Сталин намеревался увеличить ЦК за счет благожелательно настроенных аппаратчиков и тем самым усилить в нем собственное влияние. Heсмотря на первоначальное значительное сопротивление Зиновьева, желавшего из тех же побуждений воспрепятствовать расширению ЦК, этот орган увеличили с 27 членов и 19 кандидатов (в 1922 г.) до 63 членов и 43 кандидатов в 1925 г., и многие новички оказались союзниками Сталина. Постоянно набирающие силу сторонники Сталина в ЦК со временем стали влиять на состав Политбюро, которое переизбиралось после каждого съезда на первом пленуме вновь избранного Центрального Комитета. Например, к концу 1925 г. наряду со Сталиным, Троцким, Зиновьевым, Бухариным, Рыковым и Томским полноправными членами Политбюро стали Молотов, Ворошилов и Калинин.

Фракционная борьба

Мы уже отмечали, что Х съезд принял разработанную Лениным резолюцию о единстве партии, запрещавшую фракционную деятельность в партии. Отражая факт соперничества «платформ» по вопросу о профсоюзах, которое раскололо партию в предсъездовский период, резолюция определила признаки фракционности как «возникновение групп с особыми платформами и стремлениями до известной степени замкнуться и создать свою групповую дисциплину». Седьмой пункт резолюции, в то время не публиковавшийся вместе с остальным текстом документа, уполномочивал ЦК карать нарушения запрета, в том числе и членов Центрального Комитета, применяя различные санкции вплоть до исключения из партии. Однако для понижения в должности или исключения члена ЦК требовалось две трети голосов всех членов ЦК и ЦКК вместе взятых.
Подобно решению Х съезда о замене «военного коммунизма» новой экономической политикой, запрет на фракционную деятельность был одобрен под давлением чрезвычайно тяжелых условий, в которых оказался новый строй. Кронштадт явился наиболее драматическим итогом охвативших страну волнений. Кроме того, по мнению большевиков, с окончанием гражданской войны угроза интервенции еще не миновала. Несмотря на безусловную победу «платформы десяти», любая дальнейшая открытая демонстрация раскола в партии в момент, когда внутри страны сложилась критическая ситуация, которую враждебные революции внешние силы могли использовать в своих целях, представлялась Ленину нежелательной. Нэп, как он заметил позднее, был временным отступлением, и в соответствии с теорией, согласно которой наивысшая дисциплина необходима именно отступающей армии, резолюция Ленина о единстве призывала большевиков теснее сомкнуть ряды.

Изучая политику, особенно политику в России, очень важно отличать официально принятые решения от реального положения дел. Официально запрещенная в 1921 г., фракционность в действительности продолжала в партии существовать в виде сложившейся в прошлом привычки, вошедшей в динамику политической жизни более позднего времени. Как проявлялось и то и другое можно проиллюстрировать событиями, происшедшими на Х съезде партии. Вскоре после открытия съезда пятнадцать человек, подписавших и поддержавших «платформу десяти», по окончании вечернего заседания 9 марта 1921 г. были приглашены в Кремль на неофициальную встречу с Лениным. В начале беседы он заявил, что, хотя утверждение съездом «платформы десяти» уже не вызывает сомнений, существует тем не менее опасность, что Центральный Комитет переизберут в почти прежнем составе, включая многих сторонников Троцкого, и ЦК вновь станут раздирать внутренние конфликты. Чтобы предотвратить такую ситуацию, следовало, по мнению Ленина, сделать так, чтобы в новом ЦК большинство в две трети принадлежало твердым адептам «платформы десяти». Оставшаяся треть мест будет предоставлена видным представителям платформы Троцкого, «рабочей оппозиции» и «демократических централистов». Ибо эти группы включали многих ценных работников, популярных в стране людей, которые, будучи связаны партийной дисциплиной, помогали бы ЦК проводить нужную политическую линию.
Присутствовавший на встрече Микоян писал в мемуарах, что план Ленина одобрили и одновременно обсудили отдельные кандидатуры. Затем встал вопрос о том, каким образом побудить большинство делегатов съезда проголосовать за нужных и отвергнуть нежелательных кандидатов. Ленин предложил секретно провести закрытое собрание всех делегатов съезда, выбранных местными партийными конференциями в качестве сторонников «платформы десяти». Им следовало вручить извещения о собрании, которые служили бы и приглашением и пропуском. Было бы неверно, заметил далее Ленин, использовать для этой цели государственную типографию, поэтому он привел с собой старого большевика с большим опытом подпольной работы, у которого имелся гектограф и который брался отпечатать в ту же ночь требуемое количество извещений. Когда Сталин выразил опасение, что троцкисты и другие оппозиционеры могут использовать факт такого собрания для обвинения группы Ленина во фракционности, Ленин, добродушно улыбаясь, сказал: «Что я слышу от старого заядлого фракционера?! Даже он сомневается в необходимости созыва совещания делегатов, стоящих на «платформе десяти»! Вы должны знать, что Троцкий давно собирает сторонников своей платформы, да и сейчас, пока мы с вами разговариваем здесь, наверное, собрал свою фракцию. То же самое делают и Шляпников и Сапронов. Зачем закрывать глаза на хотя и неприятный, но явный факт существования фракций в партии? Именно созыв такого совещания сторонников «платформы десяти» обеспечит условия, которые исключили бы всякую фракционность в нашей партии в дальнейшем».
Предложение Ленина приняли, и он затем вступил в интенсивные переговоры с различными более мелкими группами делегатов, в том числе и с представителями оппозиции, чтобы таким путем обеспечить одобрение нужного его группировке состава будущего Центрального Комитета.
На первый взгляд Ленин просто боролся с фракционностью при помощи фракционности. Однако данный эпизод имел «подтекст», благодаря которому начинаешь четко понимать, что фракционный метод слишком прочно вошел в большевистскую политическую культуру, чтобы его можно было искоренить посредством резолюции о единстве партии. И хотя фракции редко бывали тесно сплоченными и, не в пример 1921 г., избегали обнародовать свои платформы, запрет их не ликвидировал. Он лишь сделал фракционную политику в партии, как правило, более скрытой и соответственно более опасной. Одержавшая верх фракция могла от «имени партии» обвинить потерпевшую поражение группировку во фракционной деятельности и затем требовать применения к ней санкций, предусмотренных пунктом седьмым резолюции, который опубликовали в 1924 г. При достаточной поддержке в ЦК и ЦКК победители могли понизить в должности и даже исключить из партии побежденных. Так и поступила фракция Сталина в конце 20-х годов с разбитыми соперниками.
Ко времени смерти Ленина в партии существовали и были представлены в Политбюро четыре различные фракционные группировки. Одну из них возглавлял Сталин. Троцкий являлся руководителем фракции левых, в которую входили такие видные революционеры, как Радек, Пятаков, Серебряков, Крестинский, Иоффе, Сосновский, Раковский и другие, подписавшие «платформу 46-ти». Зиновьев и Каменев были равноправными лидерами фракции, опиравшейся на ленинградскую партийную организацию, которой руководил Зиновьев. И наконец, существовала фракция во главе с тройкой умеренных членов Политбюро. Это были: очень популярный Бухарин, выдающийся партийный интеллигент и редактор газеты «Правда»; Рыков, преемник Ленина на посту председателя Совнаркома; Томский, руководитель советских профсоюзов. У группы Бухарина были сторонники среди молодой партийной интеллигенции, в государственном аппарате и в профсоюзах. Она располагала прочной базой в московской городской партийной организации, с которой Бухарин длительное время поддерживал тесную связь и которая оказывала решающее влияние на редакции целого ряда партийных изданий. Возглавлявший в 1918 г. движение левых коммунистов Бухарин стал убежденным адвокатом нэпа и главным проводником этой умеренной, ориентированной на крестьянина хозяйственной политики. Фактически он и его единомышленники первыми обосновали доктрину о социализме в одной, отдельно взятой стране (особенно ее экономический аспект), которую отстаивал Сталин в середине 20-х годов в ходе внутрипартийной полемики.
Маневры, с помощью которых Сталин привел свою фракцию к окончательной победе над остальными тремя группировками, свидетельствуют о его исключительной ловкости как политического стратега. Эти действия в западной литературе неоднократно приводили в качестве классического примера искусства коалиционной стратегии, на котором следует учиться. Как мы уже видели, в период последней болезни Ленина Сталин, объединившись с Зиновьевым и Каменевым, образовал неофициальную руководящую тройку Политбюро и в то же время начал тайное политическое соперничество со своими товарищами по триумвирату. Одновременно он старался наладить контакт с группой Бухарина, одобрял ее ориентацию в хозяйственной политике, которая пользовалась большой популярностью в партии. Вместе с этими союзниками он двинулся против своего наиболее грозного конкурента на роль преемника Ленина – Троцкого. При этом он ловко использовал давнюю взаимную неприязнь Троцкого и Зиновьева, а также ту глубокую тревогу, которую вызывал в бухаринцах Троцкий из-за разногласий в политике. Особенно это касалось стремления троцкистов ускорить индустриализацию за счет выкачивания средств из крестьянства, и их ставки на революцию за рубежом как непременное условие успешного построения социализма у себя дома. Согласованная открытая атака на «троцкизм» в 1924 г. и в начале 1925 г. ознаменовала начало конца Троцкого и его политического дела. Следует добавить, что успеху Сталина в этой схватке во многом способствовала политическая недальновидность Троцкого в решающий период 1923 – 1925 гг. Так, например, он бездумно отверг попытки Зиновьева сблизиться с ним после XII съезда; не осознал он и значения коалиционной стратегии, чтобы одолеть Сталина.
Триумвират распался осенью 1925 г., когда страх перед Сталиным и его возрастающей политической силой прочно овладел умами Зиновьева и Каменева. В сентябре оба вместе с Крупской и Сокольниковым выдвинули оппозиционную «платформу четырех», и XIV съезд партии, собравшийся в декабре того же года, предал конфликт гласности. Троцкий остался в стороне от этих антисталинских акций. В сенсационной речи на съезде Каменев не только выразил протест против использования Сталиным Секретариата в качестве политического инструмента, но и полностью отрицал его право на роль высшего руководителя партии. «Мы против того, чтобы создавать теорию «вождя», мы против того, чтобы делать «вождя», – заявил он и, заканчивая свое выступление, подчеркнул: – Я пришел к убеждению, что товарищ Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба». Подобный прямой и открытый удар по сталинскому честолюбию был мужественным, но бесполезным. Зиновьев и Каменев потерпели на съезде от объединенных сил Сталина и Бухарина сокрушительное поражение. Влияние оппозиционеров упало, а позиции Сталина во вновь избранном ЦК и Политбюро укрепились; в результате оплот Зиновьева – Ленинград, не устоял перед натиском сталинской фракции. Каменев пережил унижение, будучи избранным всего лишь кандидатом в члены Политбюро.
В 1926 г. Троцкий, Зиновьев и Каменев с опозданием образовали так называемую «объединенную оппозицию». Подобная арьергардная акция двух надломленных фракций уже не могла уберечь их от окончательного разгрома, происшедшего в конце 1927 г., когда Троцкого, Зиновьева, Каменева вместе со многими их сторонниками исключили из партии. Едва этот этап борьбы завершился, как Сталин, обезопасивший один фланг, повернул против политических противников на другом. В условиях, когда левые антисталинские силы пребывали в опале и замешательстве, правым после серии ожесточенных политических сражений пришлось сдаться. В конце 1929 г. потерпели сокрушительное политическое поражение бухаринцы, лишившиеся партийных постов и организационных баз, и теперь фракция Сталина безраздельно господствовала в Советском партийном государстве.
Чтобы объяснить подобный исход борьбы, следует иметь в виду тот факт, что важными причинами успеха Сталина явились использование Секретариата в качестве организационного орудия и ловкое маневрирование в ходе фракционного соперничества. Однако сосредоточивать внимание только на этих факторах недостаточно. Изображать победу Сталина во внутрипартийных сражениях как логический итог закулисной борьбы за власть – значит упустить из виду некоторые более глубокие и сложные моменты политического процесса, проходившего в Советской России в первые годы после смерти Ленина. Видеть в Сталине лишь манипулятора политической машины, сверхаппаратчика, превосходно владевшего искусством маневрирования (каким он в действительности и являлся), – это значит некоторым образом неверно оценить главного актера и характер той драмы, в которой он сыграл ведущую роль.
При подобном подходе остается в стороне вопрос о степени подвижности, присущей исторической ситуации того времени. В период нэпа советское общество еще не представляло собой той жестко контролируемой системы, которой оно стало в 30-е годы в результате «революции сверху», начатой Сталиным в конце 1929 г., когда он наконец приобрел необходимую для этого силу. Политическую систему, при которой не существует других партий, кроме одной, с полным правом можно назвать диктатурой большевистской партии. Ленин и его сторонники иногда это признавали, хотя они всякий раз утверждали, что диктатура по-новому демократична, поскольку является правительством «для» трудящихся и вовлекает миллионы простых людей в общественную деятельность через комсомол, Советы, профсоюзы, кооперативы и другие добровольные объединения. И остававшееся по сути своей авторитарным, Советское партийное государство периода нэпа сильно отличалось от той страшной бюрократической громады, которая всякий раз возникает в нашем воображении, когда речь заходит о «тоталитарной системе».
Структура партийного государства пока еще оставалась довольно рыхлой как в организационном плане, так и с точки зрения функционирования. Сами партийные фракции не были крепко сбитыми, дисциплинированными фалангами. И хотя среди занимавших важное политическое положение или надеявшихся на продвижение лиц уже сформировались отношения типа «патрон-плебей», плебеи далеко не всегда проявляли почтительность к своим патронам, даже если это был Сталин или кто-то из его приближенных. Почти во всех отраслях экономики процветало частное предпринимательство. Интеллектуальная жизнь еще не регламентировалась столь жестко. Секретная служба продолжала многих страшить, хотя пока что не действовала наподобие машины террора, в которую она потом превратилась, и еще не стала политическим инструментом одного человека. Ни население в целом, ни десятки тысяч представителей политически влиятельного класса нельзя было назвать (пользуясь терминологией теории тоталитаризма) распыленной массой».
В этих условиях ни Сталин, ни любой другой человек не мог подняться на высшую руководящую ступень в государстве лишь с помощью умелого манипулирования силовыми рычагами организации, сочетая свои действия с искусной фракционной стратегией. Кандидату в руководители следовало разработать убедительную с политической точки зрения программу и, отдав ее на суд высших партийных кругов, суметь отстоять. В некоторых случаях даже силовые акции требовали не силовой, а иной аргументации. Так, например, защищая на XII съезде вопреки завуалированному сопротивлению Зиновьева предложение о расширении ЦК, Сталин сослался на необходимость укрепить старые, порядком поизносившиеся партийные кадры «новой сменой» способных работников, имеющих голову на плечах. Этот аргумент, конечно же, нашел живой отклик у большого числа молодых делегатов, считавших, что они отвечают подобным критериям. Поскольку же большевики в силу давней традиции представляли собой партию дискуссионную, охотно обсуждавшую политические вопросы с использованием идеологической терминологии, претенденту на лидерство нужно было уметь убеждать как в теоретическом, так и прагматическом плане. Как бы хорошо он ни владел приемами руководства, он должен был утвердить себя как политический и идеологический руководитель ленинского типа и состязаться в борьбе не только за власть, но и за преемственность.

Вакантный пост

Мы должны отличать преемственность от близкого по значению процесса продвижения индивидуума к власти. Преемственность означает правомерность власти. Она также связана с передачей новому лидеру какой-то доли того авторитета, которым обладал предшественник, и всеобщим признанием в нем правомерного политического главы. В зависимости от особенностей политического строя победа в конкурентной борьбе за власть, будучи в обычных условиях необходимой, не всегда является достаточной. В давно сложившемся государстве с учрежденной должностью верховного правителя вступление на этот пост предписанным или дозволенным законом путем, как правило, решает или, во всяком случае, почти решает вопрос о преемственности. Но преемственность представляет собой более сложный процесс в новом государстве, где высший авторитет связан с личными качествами руководителя-основателя и где еще не введена официальная должность верховного правителя.
Положение, в котором оказались большевики в послеленинский период, показывает, насколько трудноразрешимой может стать проблема преемственности после смерти основателя нового революционного строя. По теории Макса Вебера, имевшего в виду главным образом историю религий, внутренне присущая первому лидеру харизма «формализуется», то есть закрепляется за определенной должностью и передается по наследству в порядке преемственности в соответствии с установленными правилами и независимо от индивидуальных качеств очередного претендента на данный пост. Однако в рассматриваемом нами случае этого не произошло. Правда, как мы уже видели, со смертью Ленина ЦК объявил партию его коллективным воплощением и продолжением, тем самым символически наделяя целиком всю партию харизматическими свойствами. Но индивидуальная харизма Ленина не была закреплена за должностью высшего партийного руководителя (мы уже отмечали, что Ленин таковой не занимал) и не переносилась автоматически на его преемников. Никто из партийных руководителей не унаследовал ленинского огромного авторитета. И его «формализация» приняла форму культа личности Ленина, что не облегчило, а скорее осложнило процесс передачи верховной власти. Так, Ленина, даже после смерти, неизменно изображали главой большевистского движения. Вопрос о том каким образом он мог посмертно выполнять функции верховного вождя, разрешили (или по крайней мере обошли) с помощью идеи, согласно которой, отсутствуя физически, Ленин по-прежнему направлял и вдохновлял движение своим учением, получившим название «ленинизм». Тот факт, что его забальзамированное тело находилось в Мавзолее на Красной площади, усиливало это представление. «До сих пор мы могли действовать прямо и буквально «по Ленину», – заявил, например, Зиновьев в политическом докладе XIII съезду партии. – В последнее время, и в частности на данном съезде, нам приходится действовать уже по ленинизму. У нас нет прямых, точных указаний, прямых директив, и мы должны только на основе всей той школы, которую наша партия прошла у Владимира Ильича, на основании нашего коллективного понимания ленинизма разрешать вопросы, стоящие перед нами».
Таким образом, на первых порах после кончины Ленина у большевиков наблюдалось несовпадение власти и авторитета. Став могущественным в партии, Сталин тем не менее пока еще не получил широкого признания и не рассматривался повсеместно в качестве преемника Ленина, способного претендовать на роль верховного лидера партии. В большевистском движении продолжал существовать авторитет Ленина, выражавшийся, помимо прочего, в представлении, что движение руководствуется «ленинизмом». Олигархическая система правления в верхах партии официально называлась «коллективным руководством», и многие отвергали саму мысль о том, что преемником Ленина может быть отдельная личность.
Однако это не позволяло ни отложить, ни разрешить проблему ленинской преемственности. Каким бы трудным ни было решение, вопрос о преемнике Ленина требовалось рассмотреть и окончательно уладить. Ведь помимо того факта, что в партии были люди с честолюбивыми помыслами и что одним из них был Сталин, уже приобретавший большое личное влияние, существовала необходимость заполнить вакантную роль вождя. В силу давних традиций и вновь возникших проблем партии требовался новый политический руководитель, способный объединить ее и дать твердые указания на предстоящий период. Мысль о том, что это можно сделать, опираясь только на сочинения Ленина, не казалась реальной. Ибо никакое учение не в состоянии обеспечить руководство действиями в новых исторических условиях, если его не применять творчески. Следовательно, партия не могла действовать «по Ленину», не располагая истолкователем ленинизма. А чтобы действовать как единое целое, особенно в период серьезного раскола по основным вопросам внутренней и внешней политики, партии был нужен особый лидер, обладавший хотя и несопоставимым с ленинским, но все же достаточно большим и общепризнанным авторитетом. Коллективное руководство представляло собой большевистскую традицию и сводилось к тому, что политические вопросы, как правило, обсуждались в высших партийных органах и решались большинством голосов. Но эти органы вовсе не функционировали как коллективы без всякого руководства, и предположить, что они могли бы действовать подобным образом (т. е. без руководителей) на постоянной основе, означало бы игнорировать силу привычки и прецедента в политической жизни. Более того, такой подход противоречил бы той самой «школе», которую партия прошла у Ленина.
Ведь он обеспечил сильное личное руководство большевиками, не будучи диктатором, правившим деспотическими методами. Большевистское движение возникло в результате объединения его сторонников среди русских марксистов и развивалось в течение двадцати лет под его руководством и под влиянием его идей. Хотя и не закрепленная официально, его роль верховного лидера вошла в неписаную конституцию большевизма, заняла свое место в привычном modus operandi*. Ленин являлся организатором, главным стратегом и тактиком движения, автором особого варианта марксистской идеологии, авторитетным толкователем партийной доктрины. Ленин был главнокомандующим партии в революции и в политической борьбе, продолжавшейся после захвата власти большевиками. Он был наиболее влиятельной личностью, определявшей политику правящей партии и нового, III Интернационала, созданного под ее эгидой. Уникальный авторитет Ленина позволял ему сохранять единство крайне несговорчивых членов правящей группы, чьи междоусобицы постоянно грозили расколоть партию на воюющие между собой фракции. Кроме того, будучи главой Советского правительства, Ленин обладал исполнительной властью и вырабатывал внешнюю политику большевистского государства. И наконец, как оратор и литератор, он являлся главным представителем и особым символом нового строя в его отношениях с собственным народом и внешним миром. Таким образом, многогранная роль верховного руководителя обрела свою форму в суровых испытаниях, через которые прошла партия под руководством Ленина. Оказавшись после его смерти вакантной, эта роль ждала нового пастыря.
Сам Ленин, предвидя такую ситуацию, в последние месяцы своей полуактивной жизни в 1922 – 1923 гг. бился над проблемой преемственности. В беседе с Бухариным он назвал ее «лидерологией». Данная проблема занимала Ленина главным образом с точки зрения обеспечения стабильности большевистского правления, важнейшим условием которой, по его мнению, являлась солидарность руководителей. Беспокойство Ленина относительно возможных последствий разлада в руководстве нашло выражение в резолюции о единстве партии. Год спустя (в 1922 г.) он вновь с большой откровенностью выразил эту обеспокоенность в неопубликованном (в то время) письме Молотову, который тогда являлся секретарем ЦК. В письме говорилось об авторитете «тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией», определявшего политику партии, и предупреждал об опасности даже незначительной внутренней борьбы в этом слое, способной настолько ослабить его авторитет, что он потерял бы возможность влиять на решения. Когда Ленин в декабре 1922 г. писал свое «завещание», его тревога по этому поводу сквозила в каждой строке документа. Она просматривалась и в его предложении относительно увеличения ЦК до 50 – 100 членов, имеющего целью сдержать внутренние конфликты и не допустить «раскола», который мог бы поставить под угрозу стабильность партии и советской системы. Она же отразилась в комментарии Ленина относительно неприязненных отношений между Сталиным и Троцким, которые являлись главным источником опасности раскола в Центральном Комитете, и в его оценках качеств различных возможных претендентов на высший пост.
Ленин, вне всякого сомнения, понимал, что до тех пор лишь его огромный личный авторитет сплачивал склонное к фракционности партийное руководство и что, следовательно, с его уходом со сцены исчезнет действенный фактор единства партии. И все же, как видно из «завещания», Ленину не удалось найти решения вопроса о руководстве. Никто из шести человек, чьи личные качества он разбирал (речь идет о Сталине, Троцком, Зиновьеве, Каменеве, Бухарине и Пятакове), не был им назван как предпочтительный кандидат в преемники. Ни один из его известных революционных соратников не показался безусловно способным сплотить партию большевиков.
И через два года после смерти Ленина, в течение которых Сталин далеко продвинулся по пути к власти, проблема преемственности все еще оставалась нерешенной. Политический отчет ЦК XIV съезду представил Сталин, выступив, таким образом, в роли, которая по традиции принадлежала Ленину и которую на двух предшествовавших съездах исполнял Зиновьев. Но Сталин пока не являлся общепризнанным новым верховным лидером партии с авторитетом, хотя бы приблизительно сравнимым с ленинским. В этом отношении XIV съезд зафиксировал факт приобретения им господствующих позиций в партийных делах, но не больше. А то обстоятельство, что Сталин являлся Генеральным секретарем, еще не создавало ему среди большевиков репутации нового вождя. Секретариат, первоначально имевший чисто административные и технические функции, постепенно превратился в реальную политическую силу. Но то был подспудный процесс, который сталинская фракция вынужденно приуменьшала или отрицала, отвечая на обвинения оппозиции в том, что Секретариат играет недозволенную политическую роль. Ворошилов, например, комментируя требование оппозиции сделать Секретариат техническим, подчиненным Политбюро органом, заявил, что Секретариат является именно таковым и «никакой политикой... не занимается».
Ни Сталин и никто иной не мог претендовать на высшую политическую власть со ссылкой на занимаемый пост Генерального секретаря. Более того, поскольку Ленин стал и оставался верховным лидером вовсе не в силу своего поста, а прежде всего благодаря выдающимся личным качествам политика, большевики, как правило, не были расположены рассматривать любую партийную должность в качестве основания для выдвижения на высшую руководящую позицию. Подобный авторитет не завоевывался одним махом, но создавался постепенно, путем последовательной демонстрации мастерства незаурядного политического лидера. Как заявил Сокольников на XIV съезде, «Ленин не был ни председателем Политбюро, ни генеральным секретарем, и тов. Ленин тем не менее имел у нас в партии решающее политическое слово. И если мы против него спорили, то спорили, трижды подумав. Вот я и говорю, если тов. Сталин хочет завоевать такое доверие, как тов. Ленин, пусть он и завоюет это доверие».
Сокольников говорил как представитель оппозиционной группы, которая не получила поддержки съезда. И все же это конкретное заявление многие большевики, не принадлежавшие к свите Сталина, не могли просто отбросить. Даже оставляя в стороне содержавшуюся в этих словах истину относительно авторитета Ленина и обстоятельств его приобретения, можно сказать, что в партии к тому времени еще не было всеобщего ощущения, что в лице Сталина она нашла достойного преемника Ленину на роль вождя. И в самом деле, у любого делегата XIV съезда или читателя его протоколов, изданных в 1926 г. 100-тысячным тиражом, могло сложиться впечатление, что никто не унаследует роль Ленина-вождя. В отчете ЦК по организационным вопросам Молотов уверял съезд, что «значение коллективного руководства растет». Делегаты зааплодировали, когда Ворошилов заявил, что «все мы, весь съезд, вся партия за коллективное руководство». Безусловно, в этой наиболее откровенной просталинской речи на съезде Ворошилов высказал мнение, что Сталин является «главным членом Политбюро», и далее сказал, что «в разрешении вопросов он принимает наиболее активное участие, и его предложения чаще проходят, чем чьи-либо другие». Но здесь же он утверждал, что Сталин «никогда не претендовал на первенство». И чтобы показать, что на самом верху существует коллективное руководство, он заметил, что после смерти Ленина не Сталин, а Каменев постоянно председательствовал в Политбюро. Наконец и Сталин высказался по данному вопросу в довольно категорической форме. Завершая дискуссию по политическому отчету, он, в частности, заявил: «Руководить партией вне коллегии нельзя. Глупо мечтать об этом после Ильича... глупо об этом говорить. Коллегиальная работа, коллегиальное руководство, единство в партии, единство в органах ЦК при условии подчинения меньшинства большинству – вот что нам нужно теперь».
В некоторых выступлениях на съезде отвергалась сама идея о преемнике Ленина. Остро критикуя Зиновьева, старый большевик из рабочих А. В. Медведев сказал: «Был у нас Ленин, которому мы все доверяли, который вел правильную линию и давал общее направление пролетариату и нашей коммунистической партии. После смерти его мы говорим: вопрос не в лицах, а в коллективной мысли, творчестве и коллективном руководстве». Другой выступивший, В. И. Полонский, повторил слова неназванного рядового члена партии московской организации, который, выражая мнение большинства партийцев, сказал, что «...тов. Ленин оставил большой сундук всякого наследства, но что его кафтан начинают примеривать отдельные представители, отдельные члены Центрального Комитета. Но этот кафтан никому не подходит, не по плечу он и содокладчику ЦК [Зиновьеву]. Это наследство должно быть наследством всей нашей партии и всего Центрального Комитета, и никто не должен протягивать руки к этому наследству, к этому кафтану тов. Ленина. Никому он не по плечу». Согласно опубликованному стенографическому отчету заседаний съезда, в этом месте зал разразился аплодисментами, были слышны голоса: «Правильно!»
Почему слова неизвестного большевика так задели за живое делегатов съезда, трудно объяснить только непопулярностью основной мишени, Зиновьева, который дал понять, что претендует на роль верховного лидера. Дело в том, что партия все еще находилась под обаянием личности такого выдающегося политического деятеля, каким был Ленин, который и после смерти постоянно присутствовал в умах большевистских последователей. Почитавшие Ленина при жизни, они увековечили его память в грандиозном государственном культе личности и в ходе данного процесса сделали из Ленина какого-то сверхчеловека. Теперь он уже виделся настоящим исполином мировой истории, фигурой легендарной величины. Соответственно другие партийные руководители оказались менее значительными фигурами, и сама мысль, что кто-то из них заменит Ленина на посту вождя, представлялась неуместной и недопустимой. Поэтому и выходило, что никто в партии не обладал «подходящим размером» для ленинского кафтана. Руководители партии или разделяли подобные чувства, или же по крайней мере осознавали их наличие среди рядовых партийцев. Так, Троцкий, описывая впоследствии упущенную им возможность выступить против Сталина в крайне важный период последней болезни Ленина, поясняет, что этот шаг могли бы истолковать как домогательство места Ленина в партии и государстве. «Я не мог без внутреннего содрогания думать об этом», – заметил Троцкий.
А вот Сталин думал об этом без содрогания. Он гордился своим положением истинного старого большевика, выросшего в партии до высокого поста, и давно питал надежду унаследовать от Ленина роль вождя. Однако Сталин был достаточно умен, чтобы не идти против существовавших в партии в то время настроений, о которых говорилось выше. Пока что он довольствовался открытой поддержкой преобладающего мнения о том, что

Ленину не нужно иметь какого-то одного преемника в качестве верховного лидера и что руководство на самом высоком уровне должно быть коллективным. Но не таковой была его истинная точка зрения на сложившуюся ситуацию. Вскоре после цитированного выше торжественного заявления относительно неизбежности коллегиального руководства он в частных беседах говорил уже совсем другое.
В начале 1926 г., после XIV съезда, Киров стал секретарем ленинградской партийной организации. Старая цитадель Зиновьева перешла теперь в руки сталинской фракции. На торжественном обеде по этому случаю зашел разговор о том, как управлять партией без Ленина. По словам присутствовавшего на обеде Петра Чагина, одного из ленинградских лидеров и друга Кирова, почти все согласились, что руководство должно быть коллективным. Лишь Сталин был иного мнения. Молча выслушав сказанное, он встал и, шагая вокруг стола, заявил: «Не следует забывать, что мы живем в России, стране царей. Русским людям нравится, когда во главе государства стоит один человек. Конечно, этот человек должен осуществлять волю коллектива». Как вспоминал Чагин, в то время никому из присутствовавших не пришло и в голову, что Сталин видел себя великим вождем России. Если все было именно так, то это только лишний раз доказывает, как мало все они знали Сталина.

Теоретические изыскания

Итак, политическое выдвижение Сталина в середине 20-х годов никоим образом не являлось просто результатом его успехов в борьбе за власть. Этот факт нельзя объяснить только ссылками на различные приемы наращивания собственного влияния (искусные интриги, расчетливые манипуляции людьми, покровительство, создание собственной политической машины в партии), которыми Сталин так хорошо владел. С помощью подобных методов он в лучшем случае мог сделаться хозяином партии (так его называли в те годы в более высоких кругах). Но они одни не могли обеспечить признания и помочь утвердиться в качестве нового партийного вождя – преемника Ленина. Более того, примененные чересчур открыто и грубо, они дали бы обратный эффект, создав ему репутацию властолюбца и «вождя уездного масштаба», каким его в 1926 г. в частной беседе с Троцким назвал Каменев.
Чтобы стать преемником Ленина, а не просто одолеть соперника в борьбе за власть, Сталину предстояло узаконить себя в роли верховного лидера, приобрести в глазах большевиков особый авторитет. Кроме того, любому деятелю, стремившемуся стать вождем, нужно было доказать собственное соответствие ленинской роли главного идеолога партии и марксистского теоретика. Перед Сталиным встала трудная задача. Его «Марксизм и национальный вопрос», являясь важным изложением взгляда партии на национальную проблему, представлял собою, однако, его единственный существенный вклад в большевистскую марксистскую теорию дореволюционного периода. Это произведение по специфическому вопросу еще не создало ему в партии репутации теоретика. Не утвердил он себя в теории и первыми послереволюционными статьями и речами, которые в большинстве своем касались проблем советской политики по отношению к народам нерусской национальности. Помимо этого, в теоретической области Сталину пришлось противостоять другим большевикам (прежде всего Бухарину), обладавшим большим авторитетом.
И вот Сталин начал поправлять свое положение теоретика. Еще в июле 1921 г., находясь на отдыхе и лечении в Нальчике, он составил конспект запланированной брошюры «О политической стратегии и тактике русских коммунистов». Брошюра осталась ненаписанной, однако изложенные в конспекте идеи были детально разработаны в трех опубликованных произведениях. В первой статье, появившейся в августе 1921 г., схематично излагалась история партии до и после взятия власти. Вторая статья, «К вопросу о стратегии и тактике русских коммунистов», была напечатана в марте 1923 г. в связи с 25-й годовщиной образования партии. Третья и наиболее важная работа, «Об основах ленинизма», представляла собой серию лекций, прочитанных в 1924 г. в партийной школе ЦК, известной как Свердловский университет. Именно эта небольшая книга принесла ему широкое признание в качестве главного идеолога партии.
Данные теоретические работы ярко высветили такое присущее сталинскому строю мыслей качество, как сильная увлеченность темой «стратегии и тактики». В статье, опубликованной в марте 1923 г., он доказывал, что рабочее движение имеет как объективную сторону, отраженную в теории и программе марксизма, так и «субъективную» – сознательное движение пролетариата к революционной цели. Эта субъективная сторона, продолжал он, «подлежит целиком направляющему воздействию стратегии и тактики». Если стратегия определяет основное направление усилий на весь период конфликта, то тактика ищет пути и средства для победы в конкретном сражении. Задача стратегии – составить «план организации решающего удара в том направлении, в котором удар скорее всего может дать максимум результатов». Так, по словам Сталина, в конце 1919 г. возник вопрос, наносить ли большевикам решающий удар по Деникину вдоль линии Царицын – Новороссийск или же (как и было сделано) в направлении Воронеж – Ростов. То же самое, заявил он, можно сказать и о стратегии в революционно-политической борьбе. Например, в 1905 г. проблема стратегии сводилась к выбору главного направления пролетарского движения. Ленин предлагал нанести основной удар по царизму «по линии» блока пролетариата и крестьянства, а меньшевики придерживались того взгляда, что движение должно пойти по линии блока между пролетариатом и либеральной буржуазией при изоляции крестьянства. Стратегический план Ленина верно учитывал движущие силы русской революции, что подтвердили все последующие события. После февраля 1917 г., на историческом повороте борьбы, радикальная стратегия большевиков, которую Ленин выразил в формуле «Вся власть Советам!», вступила в противоречие со стратегией меньшевиков и эсеров, выдвинувших лозунг «Вся власть Учредительному собранию!». После Октябрьской революции стратегическому плану контрреволюционеров, втянувших в свои организации активную часть меньшевиков и эсеров, противостояла большевистская стратегия укрепления диктатуры пролетариата в России и распространения пролетарской революции на все страны мира.
В выборе Сталиным темы и в том внимании, которое он ей уделил, присутствовала определенная доля самостоятельного творчества. Сложившееся в классическом марксизме представление о революции как о войне классов содержало необходимые предпосылки. И все же за всю предшествовавшую историю марксизма никто не придавал проблемам стратегии и тактики столь большого теоретического значения и никто так обстоятельно не разбирал марксистское учение о политической стратегии. Не сделал этого и Ленин, хотя с удовольствием читал знаменитое наставление Клаузевица относительно искусства ведения войны. С другой стороны, сочинения Ленина побуждали Сталина к исследованиям, ибо в них содержалась масса ссылок на стратегию и тактику и при обсуждении революционной политики часто использовалась военная терминология. Одна из наиболее значительных работ Ленина о революции была озаглавлена «Две тактики социал-демократии в демократической революции», а вопросы стратегического и тактического характера рассматривались почти во всех его произведениях.
Следовательно, у Сталина были некоторые основания во вступительном абзаце статьи «К вопросу о стратегии и тактике русских коммунистов» (март 1923 г.) написать, что она является «сжатым и схематическим изложением основных взглядов тов. Ленина». И тем не менее его отрицание собственной творческой роли до некоторой степени вводило в заблуждение. Выбор темы, потребность систематизировать ленинские мысли по стратегии и тактике, желание создать марксистский учебник по политической стратегии – все это выражало определенные тенденции в мышлении Сталина. Подобно многим первым попыткам предложить нечто новое, его статья, опубликованная в марте 1923 г., получилась довольно заурядной. Однако изложенные в ней взгляды – каков бы ни был их первоисточник – принадлежали самому Сталину. Он сформировал их под влиянием не только сочинений Ленина, но и других произведений, включая работы Макиавелли, а также опираясь на собственный опыт. Иллюстрируя принципы стратегии и тактики примерами из военной истории, он многое черпал из своего прошлого участия в гражданской войне. И та легкость, с которой он переходил из политической в военную сферу и обратно, свидетельствовала о том, что для него, вероятно, в большей степени, чем для Ленина, политика олицетворяла собой борьбу.
«Об основах ленинизма» – эта наиболее претенциозная работа, излагающая ленинизм как цельное учение, – явилась главным вкладом Сталина в огромное количество материалов о Ленине и ленинизме, изданных после смерти Ленина. Лекции были опубликованы в апреле и мае 1924 г. в газете «Правда», а затем выпущены вместе с воспоминаниями Сталина о Ленине в виде брошюры под названием «О Ленине и ленинизме». Другие большевистские лидеры, и прежде всего Бухарин и Зиновьев, опередили Сталина в попытке представить ленинизм как новый этап в развитии марксистской теории. Но наибольший успех имела работа Сталина.
В обширном докладе на тему «Ленин как марксист», прочитанном в Коммунистической академии 17 февраля 1924 г., Бухарин заметил, что «Ленин еще ждет как теоретик своего систематизатора...» Затем, обрисовав в общих чертах ту работу, которую надлежит проделать, он указал на три этапа в истории марксизма. На смену революционному марксизму Маркса и Энгельса, заявил Бухарин, пришел вырождавшийся, реформистский «марксизм эпигонов» II Интернационала, но затем революционный марксизм был вновь воссоздан в новой, обогащенной форме. Это был ленинский марксизм. Этот марксизм Бухарин охарактеризовал по таким направлениям, как теория и практика, империализм и национальный вопрос, государство и пролетарская диктатура, рабочий класс и крестьянство. Зиновьев в речи «В. И. Ленин – гений, учитель, вождь и человек», произнесенной 7 февраля 1924 г., рассматривал многие из этих же тем. Он считал, что в творческом развитии марксизма Лениным необходимо отметить пять решающих моментов: соединение рабочей революции с крестьянской войной; соединение классовой борьбы пролетариата с национально-освободительной борьбой угнетенных национальностей против буржуазии; теорию государства; оценку империализма как последнего этапа загнившего капитализма; теорию и практику диктатуры пролетариата. Но важнейшим открытием Ленина, по словам Зиновьева, «самым основным в ленинизме», был взгляд на крестьянство. Ленинская идея соединения классовой борьбы рабочих с крестьянской войной против помещиков относилась не только к России, но имела и международное значение.
Подготавливая лекции по ленинизму, прочитанные в начале апреля в Свердловском университете, Сталин принял к сведению реплику Бухарина относительно того, что теоретическое наследие Ленина все еще ждет своего систематизатора. Сталин не ограничился, подобно Бухарину и Зиновьеву, предварительными общими схемами, а смело принялся за изложение ленинизма как теоретической системы, снабдив его множеством поясняющих цитат из произведений Ленина. Хотя Сталин наверняка в полной мере использовал более ранние работы других авторов, он тем не менее продемонстрировал настоящее владение ленинским материалом и говорил, безусловно, не с чужих слов. Более того, он счел необходимым тонко подправить толкователей Ленина, чей авторитет теоретика в партии был все еще выше его собственного. Например, Сталин начал с того, что отверг как верное лишь отчасти представление о том, что ленинизм есть применение марксизма к своеобразным условиям России, а также что это было возрождением революционных элементов марксизма 40-х годов XIX века (о чем говорил Бухарин). Далее Сталин, подразумевая Зиновьева, заявил, что «совершенно неверно» думать, что основное в ленинизме – крестьянский вопрос. Основным в ленинизме являлся, по его мнению, вопрос о диктатуре пролетариата, об условиях ее завоевания и укрепления, а крестьянский вопрос, как вопрос о союзнике пролетариата в его борьбе за власть, был производным. Ленинизм же Сталин определил как «марксизм эпохи империализма и пролетарской революции». Ленинизм, по существу, содержал теорию и тактику пролетарской революции вообще, теорию и тактику диктатуры пролетариата в частности.
За общим определением ленинизма следовали разделы, в которых рассматривались: исторические корни ленинизма, ленинизм как революционный метод, роль теории, диктатура пролетариата, крестьянский и национальный вопросы, стратегия и тактика, учение о партии. Не удивительно, что наиболее отшлифованным оказался раздел о стратегии и тактике как «науке о руководстве классовой борьбой пролетариата», ибо здесь Сталин развивал и углублял положения написанной год назад статьи. В целом работа выглядела грубо скроенной (ей явно не хватало утонченности ленинской мысли), была катехистической по стилю и авторитарной по тону. Оставлял желать лучшего и порядок рассмотрения отдельных вопросов, а переход от одного раздела к другому в большинстве своем совершался чисто механически. Но несмотря на то, что сочинение не блистало изяществом мысли, оно несло в себе довольно мощный заряд. С его страниц вещал безапелляционный проповедник ленинизма, в совершенстве владеющий своим предметом, обладающий твердыми убеждениями и умением их защищать. К радости или несчастью, но Ленин-теоретик нашел своего систематизатора.
Любопытно, что в заключительном разделе работы Сталин рассматривал ленинизм как особый стиль руководства. Заимствуя (без указания источника) высказанную ранее Бухариным мысль, Сталин назвал этот стиль соединением «русского революционного размаха с американской деловитостью». Обладать русским революционным размахом – это значит быть передовым руководителем, дальновидным и с широким теоретическим кругозором, не подверженным «болезни узкого практицизма и беспринципного делячества». А чтобы не заразиться другой хворью, именуемой революционной «маниловщиной», под которой понималась тенденция к бесполезному сочинительству и оторванному от реальности планотворчеству, следовало соединить русский размах с американской деловитостью или с «той неукротимой силой, которая не знает и не признает преград, которая размывает своей деловитой настойчивостью все и всякие препятствия, которая не может не довести до конца раз начатое дело, если это даже небольшое дело, и без которой немыслима серьезная строительная работа». Хотя Сталин должным образом и подкреплял свои выводы подходящими ленинскими цитатами, совершенно ясно, что он не хотел ограничиваться изложением взглядов Ленина и преследовал далеко идущие цели. Перечисляя качества положительного и отрицательного типа большевистского лидера, Сталин предлагал молодому поколению партийцев идеальный образ руководителя, примером которого мог бы служить он сам. Таким образом, его проповеднические упражнения были одновременно и политическим актом, нацеленным на приобретение права на преемственность. Книга явилась наиболее откровенной попыткой Сталина представить себя в качестве большевистского вождя с широким теоретическим кругозором и практической сметкой. И, характеризуя «ленинский стиль» таким образом, чтобы он сам мог бы предстать носителем этого стиля, Сталин старался упредить нелестное сравнение собственной персоны с Лениным, которое позднее высказал Троцкий и с которым согласились бы многие старые большевики. Троцкий, в частности, сказал: «Ленин – гений и новатор, Сталин – наиболее выдающаяся бюрократическая посредственность».

Сталинский ленинизм против ленинизма Троцкого

Работа «Об основах ленинизма» – не что иное, как откровенная попытка систематизировать идеи Ленина, сформулировав наиболее существенные из них в качестве теоретического кредо. Именно этого опасался и от этого предостерегал незадолго до лекций Сталина Троцкий. В брошюре «Новый курс», появившейся в январе 1924 г., он осудил «известное идейное окостенение», которое, по его мнению, произошло после того, как партия оказалась под властью аппарата, а последний становился все более бюрократическим. Троцкий доказывал, что догматизация Ленина противоречила по самой своей сути антидоктринерскому, новаторскому и критическому духу ленинизма как «системы революционного действия». Указывая на ленинскую политику «крутых поворотов», примерами которой служили Октябрь 1917 г., Брест-Литовск, создание регулярной рабоче-крестьянской армии, введение нэпа, он заявил, что «ленинизм состоит в мужественной свободе от консервативной оглядки назад, от связанности с прецедентами, формальными справками и цитатами». И далее: «Нельзя Ленина раскроить ножницами на цитаты, пригодные на все случаи жизни, ибо для Ленина формула никогда не стоит над действительностью, а всегда лишь орудие, инструмент для овладения действительностью... Ленинская истина всегда конкретна!» Превратить ленинизм в ортодоксальную систему, «в канон, который требует только раз навсегда признанных истолкователей», значило бы нанести духовной жизни партии и теоретическому воспитанию молодого поколения смертельный удар.
Несомненно, данная проблема имела две стороны. Конечно же, Троцкий был прав, обращая внимание на политическое творчество Ленина, его нежелание связывать себя давними прецедентами и партийными традициями. Ленин обладал исключительным чутьем на потребности революционной практики, умением приспосабливать марксизм к этим потребностям и переосмысливать его как теорию. Кодифицировать мысли Ленина и вывести из них все партийные догмы действительно означало бы сделать из «ленинизма» что-то совсем чуждое духу его творца.

И если бы Ленин прочитал работу «Об основах ленинизма», он, возможно, перефразируя Маркса, воскликнул бы: «Слава богу, я не ленинец!» С другой стороны, различие между великим мыслителем и «доктриной», создаваемой его учениками, – вполне естественный феномен истории, и Троцкий вряд ли был реалистом, предполагая (если он действительно так думал), что с Лениным выйдет по-другому.
Уже само обилие политических идей и искусная идеологическая аргументация в многотомных сочинениях Ленина побуждали к попыткам, предпринятым Сталиным. Кроме того, было кое-что и в самой ленинской мысли, что Троцкий или не заметил, или же не захотел призвать. Ведь наряду с неприятием рутины и новаторским подходом к революционной политике Ленин обладал по-своему сугубо доктринерским мышлением. Его авторитетами являлись Плеханов и Каутский (какое-то время), Маркс и Энгельс (постоянно), а догматическая приверженность основам марксизма (в толковании Ленина) стала признаком политического и интеллектуального здоровья. В работе «Материализм и эмпириокритицизм» он рассматривал всю историю философии как борьбу «партий» – идеалистической и материалистической, – между которыми каждый должен выбирать, не имея никакой третьей альтернативы. Он резко осудил наблюдавшиеся в то время среди русских марксистов попытки создать теорию познания с использованием идей Маха как замаскированную ересь, «отступление от материализма». В трудах Государство и революция», «Пролетарская революция и ренегат Каутский» Ленин сформулировал условия, определяющие марксиста. Нужно было не только признать марксистское учение о классовой борьбе, но и уверовать в диктатуру пролетариата как необходимый и желательный итог классовой борьбы на данном историческом этапе. Чтобы заранее доказать марксистскую законность захвата власти силой и диктаторского правления от имени пролетариата, Ленин в первой из названных выше работ перебрал все известные произведения Маркса и Энгельса, отыскивая санкционирующие заявления этих двух великих авторитетов революционного движения. Книга «Государство и революция» представляла собой с этой точки зрения изумительный образчик обильного использования цитат, модель полемического начетничества, которая подверглась дальнейшей стилизации в проповедях учеников Ленина и была превращена в тонкое искусство бывшим студентом богословия Сталиным.
Истина заключается в том, что в обоих вариантах ленинизма (и Троцкого, и Сталина) на первый план выдвигались те аспекты многогранной ленинской мысли и его стиля, которые эти два соперника в тот момент считали для себя политически выгодным подчеркнуть и которые, кроме того, были им особенно близки. Троцкий, занимавший в русском марксизме самостоятельное место и примкнувший к Ленину лишь в разгар революции 1917 г., да и тогда скорее как равноправный партнер, чем послушный ученик, естественно, изображал ленинизм не в виде набора признанных партийных доктрин, а как «метод» исторического анализа и «систему революционного действия». Ибо это был тот самый ленинизм, крупнейшим толкователем которого он предпочитал видеть сам себя и каким хотел предстать перед другими. Для Сталина же, бывшего ученика, досконально овладевшего ленинским текстом и обладавшего хорошими способностями к систематизации, но не талантом к самостоятельному теоретизированию, было не менее естественным рисовать ленинизм в виде обязательного для всех большевиков набора догм. Как бывший большевистский «практик», выдвинувшийся после революции в качестве политического организатора, он, естественно, придавал особое значение деловому практицизму или «американской деловитости», как непременному атрибуту ленинского стиля руководства. Поэтому в известном смысле два дивергентных «ленинизма» являлись отражением революционного пути и политической индивидуальности их творцов. Оба исходили из некоторых подлинных аспектов ленинского наследия, сильно утрируя их, и ни один не охватил полностью многогранную реальность истинного Ленина.
Но нас занимает главным образом вопрос не о том, какой из двух вариантов ленинизма ближе к Ленину. С точки зрения борьбы за преемственность нас прежде всего должно интересовать, какой из них был политически эффективнее в послеленинский период, какой лучше отвечал потребностям большевистского движения того времени и чаяниям членов партии. Ответ может быть только один – таковым являлся вариант Сталина. И объяснялось это прежде всего изменившимся составом правящей партии.
Когда партия в начале 1917 г., после свержения царизма, вышла из подполья, она насчитывала в своих рядах около 24 тыс. членов. С тех пор многие умерли, и в начале 1924 г. старая гвардия составляла лишь небольшую и постоянно уменьшавшуюся долю почти полумиллионной армии большевиков. Не только подавляющее большинство из 200 тыс. рабочих и практически все 150 тыс. крестьян, но значительная часть состоявших в партии служащих не имели дореволюционного опыта борьбы, то есть являлись большевиками, которые никогда не были революционерами. Сравнительная доля старых большевиков еще больше сократилась в результате «ленинского призыва», или массового набора в партию промышленных рабочих, проводившегося после смерти Ленина для демонстрации солидарности пролетариата с советским строем. На 1 ноября 1925 г. число членов и кандидатов в члены партии уже превышало один миллион. Партия превратилась в массовую организацию, большинство членов которой вступило в нее после революции. Партийцев с дореволюционным стажем осталось всего 8,5 тыс. человек.
Конечно, старая гвардия, все еще преобладавшая в центральных руководящих органах, располагала политическим влиянием, совершенно не соответствовавшим ее численному составу. Однако уже появилось новое поколение руководителей. Они приобретали власть на губернском уровне, и их влияние в партии было не таким уж незначительным. Многие представители этого контингента были из самых низов и имели лишь начальное образование. Примером может служить Н. С. Хрущев, которому предстояло занять высокое положение в партии. Родившийся в крестьянской семье деревни Калиновка на юге России и проучившийся два или три года в сельской школе, пятнадцатилетним пареньком он отправился работать на шахтах Донбасса. В партию вступил в 1918 г. в возрасте 24 лет и красноармейцем участвовал в гражданской войне. Затем учился и начал карьеру партийного функционера, став в 1925 г. в Донбассе секретарем уездного комитета. Его путь похож на путь тысяч молодых людей из простонародья, политической карьере которых положила начало революция.
Ранние сочинения Сталина о ленинизме были адресованы именно этой новой партийной гвардии. Свою статью о ленинской стратегии и тактике, написанную в марте 1923 г., он представил как «небесполезную для нового поколения наших партийных работников», а работу «Об основах ленинизма» посвятил «ленинскому призыву». Сталин был, несомненно, прав, считая, что эти произведения удовлетворят важную потребность великого множества представителей нового поколения партийных работников. Не будучи интеллектуалами и не получив глубоких знаний марксистской литературы в процессе участия в антимонархической борьбе, молодые большевики с трудом разбирались в ленинском марксизме, читая массу подлинных сочинений Ленина, большинство которых касалось проблем, выходивших за рамки собственного опыта этих людей и относившихся к периоду, когда они еще не занимались политикой.
Несколько рафинированное изложение ленинизма, предложенное Троцким в «Новом курсе», мало что давало этим людям, ибо оно оставляло открытым важный вопрос о том, что такое ленинизм как система твердых убеждений. Сталин это хорошо понимал и с выгодой использовал в антитроцкистской кампании. В одной из своих речей он привел и прокомментировал следующую выдержку из брошюры Троцкого «Новый курс»: «“Ленинизм как система революционного действия предполагает воспитанное размышлением и опытом революционное чутье, которое в области общественной – то же самое, что мышечное ощущение в физическом труде”. Не правда ли – и ново, и оригинально, и глубокомысленно. Вы поняли что-нибудь? Все это очень красочно, музыкально и, если хотите, даже великолепно. Не хватает только «мелочи»: простого и человеческого определения ленинизма». Отмеченный в протоколе смех после вопроса: «Вы поняли что-нибудь?» – свидетельствует о том, что удар Сталина достиг цели.
Что бы там Троцкий ни говорил относительно опасности раскроить Ленина на цитаты, молодое поколение партийцев и их наставники из растущей сети партийно-политического просвещения нуждались в учебнике. Фактически они требовали того, что им дал Сталин, – краткого руководства к ленинскому учению, изложенного догматически и с множеством ссылок на ключевые места произведений Ленина. Как признал Зиновьев в заключительной речи на XIV съезде, работа «Об основах ленинизма» пользовалась «очень большой популярностью».

Вопрос об авторстве

Проведенное Р. Медведевым исследование истории появления работы «Об основах ленинизма» показало, что Сталин (хотя и не признавший это) во многом обязан книге молодого партийного интеллигента Ф. А. Ксенофонтова «Учение Ленина о революции и диктатуре пролетариата», которая вышла в 1925 г., или через год после издания лекций Сталина. Однако в предисловии Ксенофонтов отмечал, что книга написана в октябре-ноябре 1923 г., когда он работал в Свердловском университете, и что в апреле-июне 1924 г. она находилась у Сталина для окончательной проверки, побывав перед этим на просмотре у ректора Свердловского университета Лядова. «Сравнительно поздний срок» публикации книги объяснялся указанными выше обстоятельствами, а также «чрезмерной отдаленностью автора от Москвы (Ташкент)». Пояснив это, автор выразил «глубочайшую товарищескую признательность тов. И. Сталину за просмотр рукописи, исправления и указания». Предисловие было датировано январем 1925 г., однако на последней странице указывалось, что работа завершена 13 марта 1924 г.
Медведев утверждает, что Ксенофонтов помогал Сталину в теоретических вопросах (не ясно только, в качестве ли официального помощника) и что его перевели на работу в Ташкент вскоре после того, как Сталин прочитал его рукопись. В то время ходили слухи, что Ксенофонтов протестовал против присвоения Сталиным многих из его формулировок, и эти слухи получили подтверждение после опубликования книги. В этой связи Медведев ссылается на упомянутые выше указания Ксенофонтова в предисловии и на последней странице своей работы, которые косвенно доказывают приоритет его книги в сравнении с лекциями Сталина, прочитанными в начале апреля 1924 г. Простое сопоставление обеих книг, говорит Медведев далее, «позволяет обнаружить большое сходство в структуре материала, в изложении главных идей и основных определений». Медведев, наконец, заявляет, что в июле 1924 г. в частном письме Ксенофонтову Сталин выразил благодарность за помощь в подготовке работы «Об основах ленинизма». Но когда Ксенофонтов в 1926 г. попросил разрешения сослаться на письмо, Сталин ему в этом отказал. История имела мрачный конец: «Ксенофонтов был арестован в 1937 г. и убит во время допроса».
Описание Медведевым обмена письмами находит подтверждение в исторических фактах. Это верно, что ни июльское (1924 г.) письмо Сталина, ни последующая просьба Ксенофонтова не публиковались, но содержание последней может быть воссоздано с помощью текста ответа, который Сталин написал 30 декабря 1926 г. и значительно позже решил включить в свое собрание сочинений. Этот документ заслуживает внимательного изучения уже потому, что он проливает свет на характер Сталина и манеру его поведения.
Из ответа можно было заключить, что Ксенофонтов писал Сталину где-то в конце 1926 г. в связи с другим конфликтом, в котором он (Ксенофонтов) оказался замешанным. Его опубликованная брошюра по вопросам стратегии подверглась нападкам со стороны руководителя комсомола Лазаря Шацкина, и Ксенофонтов хотел подкрепить ответ Шацкину выдержкой из письма Сталина, посланного в июле 1924 г. Вместе с тем было заметно, что Ксенофонтов, осознав теперь более отчетливо, чем в начале 1924 г., с каким влиятельным и сложным человеком ему приходится иметь дело, признал себя учеником Сталина и выразил ему большое почтение. В своем ответе Ксенофонтову Сталин писал:
«Я против того, чтобы Вы в полемике с Шацкиным в конце 1926 года ссылались на мое личное письмо, написанное в июле 1924 года. Тем более, что обсуждаемый вопрос об определении ленинизма был сформулирован мною в марте 1924 года, до выхода в свет книжки «О Ленине и ленинизме». Я уже не говорю о том, что такая ссылка на выдержку из моего письма, не давая Вам ровно ничего в полемике с Шацкиным, запутывает дело и переносит внимание в другую плоскость, а меня может заставить выступить в печати с заявлением, для Вас неблагоприятным (чего я не хотел бы делать)».
Очевидно, Ксенофонтов просил разрешения сослаться на ту часть письма, в которой Сталин выражал ему признательность за помощь при внесении ясности в определение ленинизма. Теперь же Сталин претендовал на единоличное авторство, не подкрепляя документально свои притязания.
Остальную часть письма отличала барская манера, с которой Сталин разрешил спор между двумя людьми. Он объявил, что Шацкин в общем прав, но подправил его по двум не очень важным моментам, связанным с идеями Маркса и Ленина, и осудил «грубо-самоуверенный тон статей Шацкина: сам же проповедует скромность, а проявляет на деле максимум самоуверенности». В отношении Ксенофонтова в письме говорилось, что если бы он заранее представил брошюру о стратегии для просмотра, то Сталин обязательно отговорил бы его от публикации «такого скороспелого и неряшливого труда с рядом грубейших ошибок и неправильных формулировок». Принимая как должное почтительное отношение Ксенофонтова к нему как авторитету в области теории, Сталин посоветовал ему в конце письма не продолжать полемики, а налечь на «серьезное и вдумчивое» изучение ленинизма. «Кроме того, – писал Сталин в заключение, – советую раз навсегда распроститься с привычкой торопливого печения книжек по ленинизму. Это не годится». Угрожающий характер последней фразы не нуждается в комментариях.
Спасение эпизода с Ксенофонтовым от возможного забвения – одна из многих услуг, оказанных Медведевым науке. Вместе с тем мы должны рассмотреть по существу высказанное им предположение о том, что «Об основах ленинизма» Сталин фактически списал с книги Ксенофонтова. Ведь подобный вывод вытекает (в контексте рассуждений Медведева) из заявления о значительном сходстве двух книг по структуре, в изложении главных идей и основных определений. Развивая это утверждение, Медведев указывает на три параллели, которые касаются общего определения ленинизма, связи колониального движения с пролетарской революцией в развитых странах и отношения к диктатуре пролетариата.
Вряд ли подлежит сомнению, что Сталин (как он сам по всем признакам признал в письме, написанном в июле 1924 г.) согласился с подходом Ксенофонтова к общему определению ленинизма. Ксенофонтов отверг как одностороннюю ту точку зрения, согласно которой ленинизм будто бы являлся «марксизмом на практике», «возрождением революционных элементов марксизма 48-го года», «марксизмом русской действительности». Он также отбросил взгляд зиновьевцев, утверждавших, что основная сущность ленинизма в «открытии» крестьянства. «Крестьянский вопрос» у Ленина следовало, по мнению Ксенофонтова, рассматривать как часть общего вопроса о пролетарской революции, о диктатуре пролетариата. Ленинизм определялся как «наука о революционной политике рабочего класса в условиях империализма, т. е. теория и тактика пролетарской революции». Сталин, который вполне мог познакомиться с рукописью Ксенофонтова еще до того, как она побывала у него в апреле 1924 г. для окончательно просмотра, отразил все эти моменты в своих лекциях. Они помогли придать книге «Об основах ленинизма» некоторый импульс и интеллектуальную выразительность. И если эта догматическая по содержанию и шероховатая по стилю брошюра не попала в разряд банальных, то во многом благодаря Ксенофонтову.
Сталин также воспользовался подсказкой Ксенофонтова и в вопросе о связи национально-освободительного движения Востока с пролетарской революцией Запада. Заметив, что Ленин открыл пехоту мировой пролетарской революции – «крестьянский Восток», – Ксенофонтов писал: «Национальный вопрос» для Ленина есть часть общего вопроса о диктатуре пролетариата, о пролетарской революции». Рассуждая в том же духе, что путь победы революции на Западе проходит через революционный союз с освободительным движением колоний и зависимых стран, Сталин утверждал: «Национальный вопрос есть часть общего вопроса о пролетарской революции, часть вопроса о диктатуре пролетариата». И хотя Ленин свою позицию по данной проблеме сформулировал с такой четкостью, что его истолкователи едва ли нуждались в посторонней помощи для ее уяснения, факт остается фактом, что Сталин пошел по линии аргументации Ксенофонтова, не останавливаясь перед буквальным заимствованием ключевых выводов из чужой работы. Совпадение по третьему упомянутому Медведевым пункту не столь очевидно, главным образом потому, что раздел книги Ксенофонтова о диктатуре пролетариата представлял собой всего лишь систематизацию хорошо известных высказываний Ленина. Рассуждения Сталина на ту же тему были аналогичными, но более убедительными и острыми.
Как видно, не признанный Сталиным долг Ксенофонтову был в самом деле существенным. Вместе с тем текстуальное сопоставление не подтверждает мнения, что его книга является чистым плагиатом. Той большой структурной схожести, о которой говорит Медведев, в действительности нет. Оба начинают с исследования исторических корней ленинизма, но разрабатывают данную тему по-разному. Затем Сталин переходит к «методу», а у Ксенофонтова подобный раздел отсутствует. Диктатуру пролетариата Сталин рассматривает в начале, а Ксенофонтов лишь к концу книги. В работе Ксенофонтова содержится полемика по поводу реформизма и раздел о лейбористском правительстве Англии, а Сталин эти темы не затрагивает. С другой стороны, у Сталина имеются разделы о стратегии и тактике и о стиле в работе, у Ксенофонтова же нет ничего похожего. В разделе о стиле, как указывалось выше, развивалась идея Бухарина. Оказали влияние на Сталина и другие высказывания во время открытых дискуссий о ленинизме. Трактаты Сталина и Ксенофонтова – это вовсе не два варианта одной книги.
Основываясь на данных Медведева о том, что Ксенофонтов помогал Сталину в теоретических вопросах, можно предположить, что Сталин попросил его собрать материалы о ленинизме и что талантливый Ксенофонтов, хорошо разбиравшийся в предмете, подготовил рукопись, на публикацию которой он и испрашивал разрешения. Во всяком случае, Сталин, использовав рукопись Ксенофонтова и не пожелав признать этот факт, опубликовал заметно отличавшуюся от нее работу, с явными признаками собственного творчества. Если бы это было не так, то сомнительно, нашла бы издателя рукопись Ксенофонтова даже в плюралистической атмосфере Советской России 1925 г

Борьба вокруг революционной биографии

После смерти Ленина его исключительный авторитет не перенесли на преемника, как предполагает концепция Макса Вебера о «формализации» и «деперсонификации» харизмы. Ее никогда не отделяли от личности Ленина, не деперсонифицировали, хотя она и стала частью общего наследия большевизма, а формализовали лишь в том смысле, что из увековечивания ленинской харизмы, которая сохранилась даже после его смерти, возник грандиозный общенародный культ Ленина.
Но если ни один из потенциальных преемников не мог унаследовать ленинскую харизму, то оставалась еще возможность как-то ассоциироваться с ней и таким образом стать совместным ее обладателем. Для этой цели важно было прослыть боевым соратником Ленина с момента зарождения движения, – соратником, который сражался в период революции на его стороне, всегда поддерживал его в дискуссиях, постоянно сотрясавших партию, пользовался его доверием и уважением. Соответственно, борьба за преемственность Ленина в значительной мере сосредоточивалась на вопросах революционной биографии. Предпринимались усилия доказать, что в критические моменты партийной истории претендент был «с Лениным», а его соперник «против Ленина»; если же претендент когда-то сам выступал «против Ленина», то он обычно пытался приуменьшить или как-то оправдать этот факт. С помощью подобных приемов можно было попытаться, не присваивая себе, использовать ленинский престиж и противодействовать аналогичным устремлениям соперников.
Вообще говоря, история партии и революции стала в определенной степени священной, и связанная с ней личная биография главных действующих лиц, то есть их партийное прошлое, приобрела большое политическое значение как для них самих, так и для их сторонников. Время вступления в партию, революционные подвиги, конкретные позиции, которые поддерживались или отстаивались во время различных внутрипартийных дискуссий, фактическое участие в революционных событиях, характер отношений с основателем партии – эти и подобные вопросы биографии начали вторгаться в политику. Выделяя и приукрашивая собственное место в партийном прошлом, старались тем самым подтвердить свои притязания на руководящий пост в настоящем. Отзываясь с пренебрежением о роли других, пытались таким способом воспрепятствовать соперникам. Все руководители стали проявлять повышенный интерес к собственной революционной биографии, и составление истории партии или коллективной биографии движения превратилось в то, что однажды большевистский историк Михаил Покровский, имея в виду любые исторические сочинения, назвал политикой, проецированной на прошлое.
Проблема революционной биографии возникла и приобрела важное значение во внутрипартийной борьбе до известной степени вместе с антитроцкистской кампанией, в процессе которой основные соперники Троцкого стремились поставить под сомнение его возможные притязания на ленинское наследие, подчеркивая его небольшевизм в прошлом, привлекая внимание к его дореволюционным конфликтам с Лениным. Ответ Троцкого в виде обширной статьи под названием «Уроки Октября» вызвал широкую полемику по вопросам политической биографии. И то, что возникло как антитроцкистская кампания, обрело собственный импульс. С особым рвением Сталин проводил свой вариант политики с революционной биографией как один из методов подкрепления личных притязаний на роль преемника Ленина.

Первые шаги

Хотя с позиций сегодняшнего дня победа Сталина и поражение Троцкого во внутрипартийной борьбе могут показаться неизбежными, в 1923 г., т. е. в начале этой борьбы, сами действующие лица видели вещи в ином свете. Что касается Троцкого, то он все еще не мог заставить себя серьезно рассматривать Сталина в качестве вероятного кандидата на высший руководящий пост. Триумвиры же со своей стороны ясно понимали, что Троцкий все еще обладал большим авторитетом. Любые сомнения относительно его популярности в партии были рассеяны многочисленными знаками уважения, оказанными ему на XII съезде в 1923 г. В отсутствие Ленина с политическим докладом выступил Зиновьев, но героем дня был Троцкий. В зачитанных на съезде посланиях партийные ячейки, профсоюзные организации, рабочие и студенческие группы со всех концов страны воздавали должное Ленину и Троцком. Приветственные овации Троцкому до и после его доклада по экономическим проблемам были гораздо громче аплодисментов, выпавших на долю Зиновьева и Сталина. То была вершина карьеры Троцкого в большевистском движении.
Волна протроцкистских настроений явилась естественной реакцией на тяжелое положение, в котором оказались большевики. Ибо если Ленин был харизматическим вождем партии, то Троцкий сильнее любого другого представителя руководства напоминал или отражал эту харизму. Он был самой выдающейся фигурой ленинского окружения в силу его революционного прошлого и великих революционных заслуг. Луначарский выразил не только собственное мнение, когда в 1923 г. в «Революционных силуэтах» назвал Троцкого одним из «двух вождей великой русской революции». Октябрьская революция была настолько общим триумфом двух этих людей, что появившаяся в итоге новая власть приобрела широкую известность внутри страны и за рубежом как «правительство Ленина – Троцкого». Авторитет Троцкого в международном коммунистическом движении уступал только ленинскому, хотя председателем Исполкома Коминтерна был Зиновьев. Поэтому не удивительно, что в 1923 г., когда Ленин болел и проблема преемственности начала принимать все более явственные очертания, очень многие в партии и в стране хотели, чтобы Троцкий взял на себя руководство.
Незадолго до открытия съезда обширная статья Радека помогла направить мысли большевиков в это русло. Написанная для специального выпуска «Правды» 14 марта 1923 г. и посвященная 25-й годовщине основания партии статья под броским заголовком «Лев Троцкий – организатор победы» привлекла всеобщее внимание. Большевики, писал Радек, все еще учатся управлять хозяйством, и государственная машина скрипит. А вот что действительно хорошо – так это Красная Армия. Ее создателем и волевым центром являлся, по словам Радека, Троцкий, чье публицистическое перо революция перековала в меч.
Глубокое понимание военных вопросов Троцкий, по словам Радека, приобрел еще до мировой войны, будучи корреспондентом во время войны на Балканах. Автор статьи доказывал, что победа красных в гражданской войне продемонстрировала удивительную способность Троцкого применять на практике хорошо известную истину о решающем значении морального фактора войны. Вопреки советам некоторых профессиональных военных Троцкий начал с формирования добровольческих отрядов в качестве ядра новых вооруженных сил. Приняв, невзирая на сильное сопротивление многих, решение об использовании бывших царских офицеров для строительства новой армии, он вновь показал свой организаторский гений и смелость мысли. Уверенный в том, что сможет использовать знания военных специалистов и не позволит им диктовать свою политику, Троцкий, человек железной воли, не только подчинил своему авторитету бывших кадровых офицеров, но и сумел завоевать доверие лучших специалистов, превратить их из врагов Советской России в ее убежденных сторонников. Радек привел пример с царским военным адмиралом Альтфатером, включенным в советскую делегацию на переговорах в Брест-Литовске в качестве эксперта, который ранее подозревал большевиков в желании заключить с германским правительством сделку. Наблюдая в течение нескольких дней за тем, как Троцкий вел борьбу с немецким империализмом, защищая принципы русской революции, адмирал однажды ночью пришел к Троцкому и сказал: «Я приехал сюда, потому что был принужден. Я вам не верил, теперь буду помогать вам и делать свое дело, как никогда я этого не делал, в глубоком убеждении, что служу родине». Затем, когда хвалебные излияния достигли апогея, Радек заговорил о «стальной фигуре Троцкого», назвал его вождем партии и заявил: «Если наша партия войдет в историю как первая партия пролетариата, которая сумела построить великую армию, то эта блестящая страница истории русской революции будет навсегда связана с именем Льва Давидовича Троцкого как человека, труд и дело которого будут предметом не только любви, но и науки новых поколений рабочего класса, готовящихся к завоеванию всего мира».
Появившаяся всего лишь через несколько дней после тревожного сообщения Советского правительства об ухудшении здоровья Ленина, а также в тот момент, когда в Москве распространились слухи о том, что Ленин определил Троцкого своим преемником, эта статья, сулившая выдвижение Троцкого на вскоре освобождавшуюся роль вождя, вызвала сенсацию. Ни одна из статей специального номера «Правды» не привлекла такого внимания, как статья Радека, пишет Валентинов в мемуарах и добавляет: «В те дни, встречаясь с моими знакомыми, я после почти обязательных слов о внезапной болезни Ленина много раз слышал такой вопрос: “А статью Радека читали? Что это значит?”» Во время бесед, которые он и его друзья в ВСНХ имели с членами партии в этом и в других учреждениях, Валентинов узнал, что статья Радека вызвала крайнее раздражение в кругах, близких к Сталину и Ворошилову. Рассказывали, что Сталин назвал статью «идиотской болтовней», а о Радеке сказал, что «не язык подчинен ему, а он языку.

Данные события, а также безусловная популярность Троцкого в апреле на съезде заставили антитроцкистские силы в партийном руководстве предпринять ряд шагов, имеющих целью подорвать авторитет Троцкого и настроить против него партию. Действуя за кулисами через посредников, члены триумвирата в разгар съезда стали распускать ложные слухи среди делегатов из провинции, будто Троцкий – потенциальный Бонапарт, который, используя собственную популярность, грозит прорваться к власти и сделаться «могильщиком» большевистской революции. Затем в мае и июне в Москве начала распространяться антитроцкистская подпольная литература. Автор указан не был, но ходили слухи, что это помощник Сталина Товстуха. Показанный Валентинову одним из сотрудников «Торгово-Промышленной газеты» экземпляр представлял собою отпечатанный на гектографе листок, озаглавленный «Маленькая биография большого человека». Троцкому, говорилось в нем, нравится считать себя старым большевиком и большим человеком, но когда он стал большевиком? Только лишь в 1917 г., накануне Октябрьской революции, когда победа революции уже не вызывала сомнений. В действительности ему следовало бы называться старым меньшевиком, поскольку в течение четырнадцати лет он являлся таковым и постоянно сражался с большевиками. Продолжал он эту борьбу и после вступления в августе 1917 г. в партию большевиков. Данную тему подхватила другая привлекшая внимания Валентинова брошюра. Названная «Что писал и думал Ильич о Троцком», она представляла собою собрание всего ругательного и презрительного, что Ленин сказал по адресу Троцкого с 1904 г., то есть с самого начала полемики между ними.
Да, это верно, Троцкий вступил в большевистскую партию лишь в 1917 г., хотя тогда еще было совсем не ясно, удастся ли большевикам взять власть. По другим же вопросам анонимная брошюра являла собою наглядный пример фальсификации революционной биографии Троцкого. За исключением короткого периода после съезда 1903 г., он был не меньшевиком, а скорее человеком, который стоял между двумя воюющими фракциями и старался объединить их на революционной платформе. В силу различных причин, во многом связанных с особенностями его характера, Троцкий всегда вел самостоятельную линию в русском марксистском движении. Даже в 1917 г. он выступал не просто в роли партийного последователя Ленина, а в качестве его ближайшего сподвижника в деле практического завоевания власти большевиками. И в последующем Троцкий продолжал занимать независимую позицию по всем возникавшим в партии ключевым политическим проблемам. Если иметь в виду всю историю отношений Троцкого с большевиками, то нет ничего удивительного в том, что предреволюционный период изобиловал критическими высказываниями Ленина и Троцкого в адрес друг друга.
И тем не менее в 1917 г. оба эти человека стали революционными партнерами, а к концу деятельной жизни Ленина возобновили близкие политические и личные контакты. В апреле 1922 г., всего через неделю после вступления Сталина на пост Генерального секретаря, Ленин предложил в Политбюро назначить Троцкого заместителем председателя Совнаркома. Если бы Троцкий по неизвестным причинам не отказался занять эту должность, он сделался бы заместителем Ленина и потенциальным преемником главы Советского правительства. Троцкий отклонил предложение в сентябре 1922 г., когда Ленин, поправлявшийся после первого инсульта, прислал из своего загородного уединения в Политбюро просьбу – рассмотреть вопрос об этом назначении в срочном порядке. Затем в начале декабря Ленин в частном разговоре с Троцким вновь вернулся к этому вопросу, убеждая использовать должность заместителя в качестве оружия против бюрократии в государственном управлении. Когда же Троцкий ответил, что его беспокоит бюрократия не только в государственных учреждениях, но также и в партии (явный намек на Сталина), Ленин выразил готовность образовать с ним «блок против бюрократии вообще, против Оргбюро в частности». Однако в середине 1923 г. все подобные свидетельства глубокого уважения к Троцкому и возлагавшихся на него надежд оставались неизвестными за пределами узкого круга высших руководителей. Так же обстояло дело и с «завещанием», в котором Ленин, прямо не называя Троцкого своим преемником, поместил его во главе списка кандидатов и в котором предреволюционный «небольшевизм» Троцкого упоминался лишь в виде предупреждения партии не ставить это ему в вину.
Троцкий, несомненно, был хорошо осведомлен о ведущейся против него в то время тайной кампании, и он упомянул о ней в книге «Новый курс». «Я шел к Ленину с боями, – заявил он, явно имея в виду дореволюционную полемику с Лениным, – но я пришел к нему полностью и целиком». Если этот вопрос, продолжал он, ставить в плоскости биографических изысканий, то необходимо выяснить: всякий ли, кто был верен учителю в малом, оказывался ему верен и в большом? Всякий ли, кто проявлял в присутствии учителя послушание, дает тем самым гарантии последовательности в его отсутствие? И Троцкий спрашивал: «Исчерпывается ли ленинизм послушанием?» Придавая остроту своей аргументации, Троцкий заметил, что самого Ленина неоднократно обвиняли в партии в нарушении традиций и в отказе от «старого большевизма». По словам Троцкого, под прикрытием «старого большевизма» все партийные рутинеры поднялись против ленинских Апрельских тезисов. Ссылка на сопротивление Каменева и Сталина стратегии революционного максимализма, которую отстаивал Ленин в апреле 1917 г., явилась ответным ударом Троцкого на обвинение в том, что он не был старым большевиком. Между тем это обвинение повторялось уже открыто. Комментируя утверждение Троцкого, что история содержит много примеров перерождения старой революционной гвардии, Сталин упрекнул его за включение себя в ряды старой большевистской гвардии. Он, в частности, сказал: «Нужно признать, что эта готовность жертвовать собой, несомненно, является чертой благородства. Но я должен защитить Троцкого от Троцкого, ибо он, по понятным причинам, не может и не должен нести ответственность за возможное перерождение основных кадров старой большевистской гвардии».
В последовавшие за смертью Ленина недели и месяцы вышли в свет первые произведения биографической литературы о Ленине, написанные его соратниками по революционной борьбе. Вкладом Троцкого (в виде опубликованной в июне 1924 г. брошюры «О Ленине») явились личные воспоминания, представленные им как «материалы для биографа». В первом разделе речь шла о Ленине периода старой «Искры» (1900 – 1903). Мемуары прекрасно воспроизводили картины первой встречи молодого Троцкого с Лениным ранним октябрьским утром 1902 г. в Лондоне и их прогулки, во время которой Ленин, обсуждавший проблемы русской революции, показал на «их» Вестминстер. Вспомнил Троцкий и совместное посещение Парижа, где Ленин читал лекции по аграрному вопросу в т. н. Высшей школе, организованной изгнанными из русских университетов профессорами, и с друзьями слушал оперу «Луиза» в «Опера комик»; писал он и о пребывании Ленина и других в Женеве во время II съезда, состоявшегося в 1903 г. В брошюре рассказывалось и о том, как по инициативе Ленина и наперекор Плеханову Троцкий стал членом редакции «Искры». Затем мемуары возвращали читателя в Россию начала 1917 г. Причем годы конфликта с Лениным опускались и повествование продолжалось с того момента, когда оба сошлись вместе в революции товарищами по оружию. Повествование рисовало, как Троцкий, прибыв в Петроград в начале мая, сразу же проинформировал Ленина о своем полном согласии с Апрельскими тезисами и о готовности вступить в партию большевиков либо сейчас же «индивидуально», либо попытаться привести лучшую часть «межрайонцев», признававших его лидерство. Потом Троцкий живописал Ленина в водовороте революции 1917 г., каким он наблюдал его, работая и борясь бок о бок с ним.
Ленин изображался выступающим с зажигательными речами перед рабочими с балкона особняка Кшесинской, преодолевающим «консервативное сопротивление» среди большевиков, с тем чтобы побудить партию перейти от разговоров о вооруженном восстании к его практическому осуществлению, устраняющим разногласия в партийном руководстве, с которыми приходилось сталкиваться при каждом повороте в развитии событий. Со страниц воспоминаний Троцкого Ленин предстает человеком, постоянно опасавшимся, что правительство Керенского, предприняв упреждающее вооруженное нападение, все испортит, и требовавшим поэтому от большевиков немедленно, не откладывая дело (как того желал Троцкий) до созыва II съезда Советов, намеченного на 25 октября, начать восстание. В таком случае большевики, располагая на съезде поддержкой большинства, могли бы узаконить захват власти. Затем в мемуарах рассказывалось, как Ленин, прибыв в Смольный 25 октября, когда восстание уже началось, и подробно расспросив Троцкого о деталях операции, окончательно смирился с его отказом «от захвата власти путем конспиративного заговора»; как на следующее утро, переночевав в служебном помещении Смольного и узнав, что революция победила, Ленин сказал Троцкому по-немецки: «Кружится голова» – и сделал вращательное движение рукой возле головы. Троцкий вспоминал, как понравилось Ленину название «Совет Народных Комиссаров», предложенное Троцким для нового Советского правительства. Рассказывая о Ленине, Троцкий затронул вопросы, касавшиеся переговоров в Брест-Литовске, разгона Учредительного собрания, начала гражданской войны и формирования нового правительства. В одной из зарисовок 1918 г. Троцкий привел слова Ленина, который будто бы неожиданно спросил: «Если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Бухарин со Свердловым справиться?»
Троцкий отвел Ленину центральное место, называя его «машинистом» революции и повсеместно представляя в качестве ее героя. И тем не менее брошюра «О Ленине», не обязательно задуманная в таком ракурсе, была в известной степени и революционной автобиографией, и как таковая в какой-то мере apologia pro vita sua*. Поскольку Троцкий наряду с Лениным был главным действующим лицом Октябрьской революции, из мемуаров получилась история двух людей, сделавших революцию. Основной темой мемуаров стали взаимоотношения Ленина – Троцкого, взаимоотношения двух равных партнеров, которые особенно выделялись на фоне той борьбы, которую приходилось вести Ленину с несогласными в рядах большевиков. В мемуарах рассказывалось, как Ленин прислушивался к советам Троцкого, какие Ленин возлагал на него надежды в деле организации захвата власти, насколько близки они были в критические моменты, каким глубоким уважением и абсолютным доверием Ленин проникся к Троцкому. Все это сразу же становилось очевидным многим читателям независимо от того, пытался автор произвести подобное впечатление преднамеренно или нет. Как заметил дружелюбный критик, заканчивая рецензию, «помимо своей прямой задачи, работа Троцкого облегчает нам уяснить себе величавую фигуру самого Троцкого. Пред нами встает не только образ почившего вождя, но и образ сплетавшегося с ним в годы революции его героического сподвижника».
Усмотрев тот же самый смысл, политические противники Троцкого, должно быть, посчитали мемуары обдуманным ходом с его стороны, имеющим целью выделить собственную роль в истории революции. Во всяком случае, 5 сентября 1924 г. журнал «Большевик» напечатал критический обзор Вардина, ленинградского сторонника Зиновьева. Последовавшие возражения Троцкого журнал опубликовал вместе с редакционными замечаниями. Затем Троцкий сделал роковой шаг. Под заголовком «Уроки Октября» он написал (размером с хорошую брошюру) предисловие к готовому тому своих трудов, содержащему статьи и речи 1917 г. Книга появилась накануне седьмой годовщины революции и вызвала взрыв антитроцкистской полемики, которая вошла в историю партии как «литературная дискуссия».

Троцкий переходит в наступление

В спорах, касавшихся его революционной биографии, Троцкий до тех пор занимал главным образом оборонительные позиции. В брошюре «О Ленине», например, он лишь коротко упомянул некоторые разногласия в партии, которые начались с конфликта по поводу ленинских Апрельских тезисов, продолжались в течение последующих месяцев и достигли апогея перед самым Октябрьским восстанием. Но он не вдавался в детали и не называл поименно выступавших против Ленина. Теперь же, в «Уроках Октября», Троцкий отбросил всякую сдержанность и перешел в наступление. Он указал на темные пятна в революционных биографиях некоторых членов старой гвардии большевиков, и прежде всего Каменева и Зиновьева. Более того, контекст был таков, что их политические позиции в революционный период увязывались с тем самым меньшевизмом, который в последнее время они ставили ему в вину.
Официально статья имела целью осветить русский Октябрь с точки зрения передачи опыта зарубежным коммунистическим партиям, у которых впереди был свой Октябрь и которые действительно нуждались в наставлениях, о чем свидетельствовали упущенные в 1923 г. возможности коммунистических революций в Германии и Болгарии. В своем анализе Троцкий сосредоточил внимание на двух противоречивых тенденциях внутри партии большевиков в период с февраля 1917 г. и (примерно) до февраля 1918 г. Истинные большевики во главе с Лениным, постоянно нацеленные на революционный захват власти, столкнулись с правыми тенденциями некоторых большевиков, которые подходили к ситуации с «социал-демократической, меньшевистской оценкой, насквозь проникнутой фатализмом». Как пояснил Троцкий, под социал-демократизмом он подразумевал реформистско-оппозиционную деятельность в рамках буржуазного общества и приспособление к его легальности. Он высказал мнение, что русский опыт имеет универсальное значение, что водораздел между подлинно революционными и социал-демократическими тенденциями обнаружится в любой коммунистической партии в революционный период, когда во весь рост встанет главный вопрос всякой революции – вопрос о власти.
Подробно разбирая линию большевиков, Троцкий подчеркнул, что до возвращения Ленина в Россию некоторые находившиеся здесь большевистские лидеры, считая февральскую революцию исключительно «буржуазной» и «демократической», не рассматривали ее как вероятную прелюдию пролетарской революции и поэтому взяли на вооружение во многом реформистскую тактику оказания «давления» на Временное правительство, намереваясь вынудить его довести до конца демократическую революцию и заключить мир. Свои утверждения он подкрепил соответствующими цитатами из редакционных статей двух номеров «Правды», вышедших в середине марта. Одна называлась «Без тайной дипломатии», другая – «О войне». Троцкий, однако, не указал, что первую писал Каменев, а вторую – Сталин. В то время, заметил далее Троцкий, Ленин, находясь в эмиграции в Цюрихе, метал громы и молнии против соглашательства и писал: «Обращаться к этому правительству с предложением заключить демократический мир – все равно, что обращаться к содержателям публичных домов с проповедью добродетели». Все это явилось предвестником конфликтов между правыми большевиками и Лениным, которые возникли после его приезда в Петроград 4 апреля и провозглашения в Апрельских тезисах курса на революционную борьбу и политику отказа

Временному правительству в какой бы то ни было поддержке. Так, на Апрельской партийной конференции Каменев осудил позицию Ленина как «авантюристическую» и утверждал, что буржуазно-демократическая революция в России еще не завершена. Схема «явно меньшевистская», – прокомментировал Троцкий выступление Каменева, уже не отказываясь от упоминания имен. Затем он описал повторявшиеся стычки Ленина с правым крылом в партии, в том числе эпизоды, связанные с июльскими событиями, Демократическим совещанием в сентябре и Предпарламентом в начале октября. Троцкий утверждал, что представители правого крыла выступали за буржуазный парламентаризм, исходя из давней меньшевистской посылки, что между демократической и пролетарской революциями должен быть длительный интервал.
Внутрипартийный конфликт, продолжал Троцкий, достиг высшей точки непосредственно перед 25 октября и продолжался после этого. Опасаясь, что подходящий момент для успешной революции может быть упущен, Ленин в течение сентября и октября все время пытался заставить Центральный Комитет начать вооруженное восстание. Однако в партии были такие, кто воспротивился его призывам. В письме от 11 октября «К текущему моменту», направленном наиболее крупным партийным организациям, Зиновьев и Каменев твердо высказались против немедленного вооруженного восстания на том основании, что оно ставило бы на карту судьбу партии, судьбу революции; причем в такое время, когда, по их мнению, «шансы нашей партии на выборах в Учредительное собрание превосходны». 18 октября Каменев опубликовал в газете «Новая жизнь» заметку, в которой он, Зиновьев и другие «товарищи-практики» выступили против того, чтобы начать вооруженное восстание до съезда Советов. Затем 4 ноября из ЦК и созданного Совнаркома вышла группа партийных руководителей, потребовавшая в ультимативной форме преобразования большевистского правительства в коалицию социалистических партий. Упоминая этот эпизод, Троцкий заметил: «Таким образом, те, кто был против вооруженного восстания и захвата власти, как против авантюры, после того как восстание победоносно завершилось, выступили за возвращение власти тем партиям, в борьбе с которыми власть была пролетариатом завоевана».
Говоря об уроках Октября для коммунистов других стран, Троцкий в заключительном разделе подчеркнул, что без направляющей и руководящей коммунистической партии не может быть пролетарской революции. Однако главной темой брошюры являлась вовсе не насущная потребность в коммунистической партии, а настоятельная необходимость для коммунистической партии иметь такое руководство, которое обеспечили большевикам России Ленин и... Троцкий. Он доказывал, что даже в обществе, в котором сложилась революционная ситуация (как это произошло в России в 1917 г. и Германии в 1923 г.), пролетарская (то есть коммунистическая) революция все равно не будет успешной, если не найдется руководителя ленинского масштаба, чтобы направлять движение. Подобные лидеры нужны не только для того, чтобы помочь партии в полной мере использовать исторические возможности для приобретения власти. Их функция состоит еще и в том, чтобы решительно преодолеть неизбежное сопротивление со стороны партийных элементов с умеренными, неустойчивыми, меньшевистскими взглядами на революцию. Указав на то, что некоторые старые большевики заняли, по существу, социал-демократические позиции по всем основополагающим вопросам, которые возникали с февраля 1917 по февраль 1918 г., Троцкий заявил: «Чтобы охранить партию и революцию от величайших замешательств, вытекавших из этого обстоятельства, нужно было исключительное, беспримерное и тогда уже влияние Ленина в партии». Относительно собственной роли Троцкий в короткой заключительной части сказал следующее: «С первого дня приезда в Петроград работа моя шла совершенно согласованно с Центральным Комитетом большевиков. Ленинский курс на завоевание власти пролетариатом я поддерживал, разумеется, полностью и целиком. В отношении крестьянства и у меня не было и тени разногласий с Лениным».

«Литературная дискуссия»

Трудно сказать, представлял ли Троцкий заранее в полной мере тот шквал критики, который обрушился на него в связи с появлением «Уроков Октября». Однако из предосторожности к концу своей работы он все-таки заявил, что исследование прошлых партийных разногласий не следует рассматривать как направленное против «тех товарищей, которые проводили ложную политику». Вместе с тем было бы, дескать, непозволительно вычеркнуть величайшую главу партийной истории только потому, что отдельные члены партии не сумели идти в ногу с пролетарской революцией. И далее: «Традиция революционной партии создается не из недомолвок, а из критической ясности». Но несмотря на подобные пояснения, Троцкий имел мало оснований ожидать, что его брошюра будет воспринята всего лишь как простой вклад в критическую ясность партийной истории. В условиях того времени оценить брошюру можно было не иначе, как открытое объявление политической войны отдельным товарищам. Они, во всяком случае, истолковывали ее появление именно так и действовали соответственно. Последовали массированные атаки, начало которым положила неподписанная редакционная статья в газете «Правда», озаглавленная «Как не нужно писать историю Октября». Вскоре, однако, стало известно, что ее автором был Бухарин.
Защищая Каменева и Зиновьева, он напомнил, что избрать Каменева в ЦК на Апрельской конференции предложил, несмотря на существовавшие разногласия, Ленин, что ЦК поручил Каменеву председательствовать на II съезде Советов как раз в момент Октябрьского восстания. Что же касается Зиновьева, который разошелся с ЦК вообще лишь на несколько дней, то вскоре после этого Центральный Комитет уполномочил его доложить Всероссийскому Исполкому Советов о роспуске Учредительного собрания. Таким образом, партия рассматривала «октябрьскую ошибку» Каменева и Зиновьева всего лишь как временное разногласие, и она давала им ответственнейшие поручения, хотя и не оправдывала их заблуждений. Своей редакционной статьей Бухарин стремился не столько защитить Зиновьева и Каменева, сколько атаковать Троцкого, которого обвинил в том, что в «Уроках Октября» он развязал политическую дискуссию, используя «полуэзоповский язык» и «своеобразный шифр», требующий расшифровки.
Каменев сделал свой вклад в дискуссию, выступив с подробнейшим изложением многочисленных предреволюционных столкновений Троцкого с Лениным. Таким путем был предан гласности материал, до тех пор фигурировавший в анонимной литературе, которая использовалась в антитроцкистской кампании.
В отличие от Каменева Зиновьев начал атаку на Троцкого с самокритики. По его словам, в начале ноября 1917 г. он совершил «громадную ошибку», которую, однако, признал и исправил в течение нескольких дней. Троцкий со своей стороны грешил против истины, причисляя его к «правому крылу» большевиков, ибо такая группировка просто не существовала. Большевизму по своей природе были чужды как левые, так и правые фракции. Большевизм всегда означал монолитную партию, «высеченную из одного куска». Долгую историю внутрипартийных расхождений и разногласий не следовало рассматривать под углом зрения конфликта между левым и правым крылом. Но если теория большевистского правого крыла не имела исторического обоснования, то теперь появилась опасность создания подобного крыла во главе с Троцким и в партии, и в Коминтерне.

Благодаря последовавшей позднее высылке Троцкого из страны нам известны собственные высказывания Зиновьева, освещавшие применявшуюся главными участниками «литературной дискуссии» аргументацию. Прибыв в 1929 г. в Турцию, Троцкий представил документы об обстоятельствах появления, как он сказал, «легенды о троцкизме». Эти материалы касались прежде всего некоторых замечаний Зиновьева в беседе, состоявшейся на квартире Каменева в октябре 1926 г., то есть после того, как оба присоединились к Троцкому и его сторонникам, образовав оппозиционный блок против Сталина. Троцкий, отдельные последователи которого ранее считали публикацию «Уроков Октября» тактическим промахом, по этому случаю поинтересовался у Зиновьева, смогла ли бы состояться «литературная дискуссия», если бы «Уроки Октября» не были написаны. «Разумеется, – ответил Зиновьев. – «Уроки Октября» были только предлогом. Без этого повод дискуссии был бы другой, формы дискуссии несколько другие, но и только». Далее он, желая успокоить членов собственной ленинградской фракции, воспринявших «легенду» серьезно, сказал: «Ведь надо же понять, что было. А была борьба за власть. Все искусство состояло в том, чтобы связать старые разногласия с новыми проблемами. Для этого и был выдвинут “троцкизм”...»
Другими словами, все дело сводилось к тому, чтобы из предреволюционной полемики Ленина против Троцкого сотворить антиленинское политическое течение – «троцкизм», который затем можно было бы считать лежащим в основе нынешних конфликтов между Троцким и старыми большевиками, последователями Ленина. Поскольку единственным учением, с которым большевики себя связывали или отождествляли, был ленинизм, предстать в роли лидера иного политического течения было для Троцкого губительным. Использовать в подобной манере старые споры между Лениным и Троцким позволял, конечно же, тот факт, что высший авторитет Ленина превратился в основу политических рассуждений большевиков. Насколько глубоко это укоренилось, показывает, как это ни парадоксально, собственная агрументация Троцкого в «Уроках Октября», где он защищает свои политические позиции и опровергает главных противников, доказывая, что в революционный период он все время боролся вместе с Лениным, а его (т. е. Троцкого) оппоненты выступали против Ленина. Поэтому если «Уроки Октября» и явились политическим промахом, то ошибка Троцкого заключалась не в том, что он решился в открытую схватиться со своими врагами, а в том, что он сделал это по их правилам. Следует добавить, что в то время в руководстве в самом деле существовали программные разногласия, которые в представлении многих партийцев ассоциировались с «троцкизмом», каким бы ни было происхождение данного термина.
Не упоминавшийся прямо в «Уроках Октября» Сталин тем не менее не преминул принять активное участие в дискуссии. В речи 19 ноября 1924 г. на тему «Троцкизм или ленинизм?» он подверг беспрецедентной критике революционную биографию Троцкого. Это было пока что наиболее важное выступление Сталина по вопросам истории партии. Перво-наперво он отрицал, что непосредственно перед Октябрем ЦК было против восстания и что Зиновьев и Каменев образовали правое крыло большевистской партии. Затем Сталин ударил по Троцкому, обвинив его в стремлении изобразить себя в качестве центральной фигуры Октябрьского восстания и замолчать руководящую роль партии, ее Центрального Комитета и петроградской партийной организации. Сталин признал «несомненно важную роль Троцкого в восстании», но отказал ему в «особой» роли. Ибо, будучи председателем Петроградского Совета, он лишь выполнял волю соответствующих партийных инстанций, «руководивших каждым шагом Троцкого». На заседании 16 октября Центральный Комитет избрал «практический центр по организационному руководству восстанием» в составе Свердлова, Сталина, Дзержинского, Бубнова и Урицкого. Разве не странно, заметил Сталин, что Троцкий – «вдохновитель», «главная фигура» и «единственный руководитель» восстания – не являлся даже членом группы, специально созданной для руководства революционными действиями? И в этом, по мнению докладчика, не было ничего удивительного, ибо Троцкий, «человек сравнительно новый для нашей партии в период Октября», не играл и не мог играть никакой особой роли ни в партии, ни в Октябрьском восстании. Он, как и все ответственные работники, являлся лишь исполнителем воли ЦК и его органов, и все разговоры об особой роли Троцкого были, по мнению Сталина, только легендой, распространявшейся услужливыми «партийными» кумушками. А восстание все же имело своего вдохновителя и руководителя. «Но это был Ленин, а не кто-либо другой, тот самый Ленин, чьи резолюции принимались ЦК при решении вопроса о восстании, тот самый Ленин, которому подполье не помешало быть действительным вдохновителем восстания, вопреки утверждению товарища Троцкого. Глупо и смешно пытаться теперь болтовней о подполье замазать тот несомненный факт. что вдохновителем восстания был вождь партии В. И. Ленин».
Если особая роль Троцкого представляла собой легенду, то в ее создании Сталин мог бы упрекнуть также и себя. В статье, опубликованной в «Правде» и посвященной первой годовщине Октябрьской революции, он дал совершенно другую оценку роли Троцкого. Безусловно, и тогда вдохновителем Октябрьского восстания Сталин назвал «ЦК партии во главе с тов. Лениным». Но он также отдал должное практическому руководству Троцкого. Возможно, Сталин помнил об этой своей оценке роли Троцкого (и сознавал ее справедливость) и поэтому был вынужден добавить, что «товарищ Троцкий хорошо дрался в период Октября», но, продолжал он, так поступали и левые эсеры. Кроме того, в момент, когда восстание нарастает, а враг изолирован, «даже отсталые становятся героями». Признаком настоящих революционеров, по словам Сталина, являлось поведение в период неудач и отступлений, как это было в период Бреста. В тот трудный момент, когда потребовалось проявить особое мужество и железное спокойствие, своевременно отступить и получить передышку для революции, Троцкому не хватило мужества и стойкости, чтобы не пойти по стопам левых эсеров, которые ударились в панику и впали в истерику перед угрозой германского империализма.
В заключительной части речи Сталин обвинил Троцкого в стремлении своими «Уроками Октября» дискредитировать Ленина как главного руководителя восстания и партию как силу, организовавшую и осуществившую его. Все это, дескать, понадобилось лишь для того, чтобы подменить ленинизм троцкизмом. «Троцкизм» означал, во-первых, теорию перманентной революции с ее игнорированием крестьянского движения и игрой в захват власти, во-вторых, недоверие к большевистской партийности, к ее монолитности и, в-третьих, недоверие к лидерам большевизма, попытку их дискредитации и развенчания. Останавливаясь на этих вопросах более подробно, Сталин доказывал, что Троцкий старался рассечь ленинизм на негодный предоктябрьский период, от которого Ленин якобы отказался, приняв теорию перманентной революции, и на приемлемый послеоктябрьский период. Соответственно, Троцкий хотел бы поделить историю партии на дооктябрьскую часть, или предысторию, и на пооктябрьскую часть, или настоящую, подлинную историю. Но подобное деление истории и ленинизма было, по словам Сталина, нелепостью. Ленинизм следовало рассматривать как целостную теорию. Сам Ленин говорил, что большевизм существует как течение политической мысли и как политическая партия с 1903 г. «Большевизм и ленинизм, – заявил Сталин, – едино суть».
Бичуя троцкизм в стремлении дискредитировать и развенчать лидеров большевизма, Сталин представил Троцкого клеветником Ленина. За подтверждением он обратился к брошюре «О Ленине», в которой Троцкий также рассказал о послереволюционном времени, когда немцы перешли в наступление и судьба нового правительства оказалась под вопросом. «Это был период, – писал он, – когда Ленин при каждом подходящем случае вколачивал мысль о неизбежности террора». Сталин процитировал эту фразу, опустив первые слова («Это был период...») и тем самым исказив первоначальный смысл, а затем обвинил Троцкого в том, что он создал впечатление О Ленине как о «самом кровожадном из всех кровожадных большевиков». На самом же деле, заявил Сталин, Ленин был осторожен, не любил зарывающихся и нередко пресекал твердой рукой увлекающихся террором. Он был также примерным партийцем, который любил решать вопросы коллективно, после всестороннего обсуждения. У Троцкого, однако, продолжал Сталин, Ленин вышел похожим на какого-то китайского мандарина, обдумывающего важнейшие решения в тиши кабинета. В брошюре «О Ленине», например, он якобы решил вопрос о разгоне Учредительного собрания в ходе беседы с Троцким и лидером левых эсеров Марком Натансоном и создал институт армейских комиссаров после короткого разговора с Троцким, подбросившим эту идею. Сталин упрекнул Троцкого и в том, что в его брошюре Ленин выглядел революционером бланкистского толка, который в дни Октября советовал партии взять власть за спиной съезда Советов. Троцкий, таким образом, представил Ленина не тем, кем он был в действительности, то есть величайшим марксистом, глубоким теоретиком и опытнейшим революционером, чуждым тени бланкизма. Он нарисовал портрет «не великана-Ленина, а какого-то карлика-бланкиста».
Желая во что бы то ни стало изобличить Троцкого в антиленинизме, Сталин использовал выдержки из не публиковавшегося ранее частного письма Троцкого, посланного в 1913 г. видному грузинскому меньшевику Н. Чхеидзе. Как вспоминал позднее Троцкий, поводом послужил тот факт, что издававшаяся в Петербурге большевистская газета присвоила себе название собственной публикации Троцкого в Вене: «Правда – рабочая газета». В конце 1921 г., когда Комиссия Истпарта обнаружила это письмо в архивах царской полиции, председатель Комиссии М. Ольминский запросил мнение Троцкого относительно целесообразности публикации письма. Отвечая отрицательно, Троцкий заявил, что публикация лишь возобновила бы старые споры, ныне забытые, и добавил, что, по его мнению, он не был так уж совсем не прав в полемике того времени с большевиками. И вот теперь Сталин процитировал из письма 1913 г. (в качестве доказательства тогдашнего и нынешнего враждебного отношения Троцкого к Ленину и ленинизму) высказывание о том, что «все здание ленинизма в настоящее время построено на лжи и фальсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения». Далее Сталин привел еще одну выдержку, в которой Троцкий характеризует Ленина как «профессионального эксплуататора всякой отсталости в русском рабочем движении». Вскоре после этого, 9 декабря 1924 г., оба письма (Чхеидзе в 1913 г. и Ольминскому в 1921 г.) были полностью напечатаны в газете «Правда».
Сталин тщательно планировал свою тактику, и его выпад серьезно повредил Троцкому. Обнародованные в тот момент, когда преобладали настроения похожего на культ благоговения перед Лениным и ленинизмом, прежние высказывания Троцкого прозвучали на редкость кощунственно. Как позже признал в автобиографии Троцкий, опубликованное в 1924 г. письмо к Чхеидзе, само по себе не имеющее большого значения и являющееся всего лишь свидетельством дореволюционных перебранок среди радикальных русских эмигрантов, буквально ошеломило большинство членов партии, три четверти которых вступили в нее после революции и имели смутное представление о ее далеком политическом прошлом. Тот факт, заметил Троцкий, что письмо было 12-летней давности и отражало условия совершенно иного периода, не принимался во внимание, и он заключил: «Употребление, которое сделано было эпигонами из моего письма к Чхеидзе, представляет собой один из величайших обманов в мировой истории». Какой бы сомнительной ни казалась точность данной оценки, бесспорно одно – письмо Чхеидзе было использовано чрезвычайно эффективно, как, впрочем, и письмо Ольминскому от 1921 г., в котором Троцкий как бы подтверждал свои взгляды 1913 г. или, на худой конец, не счел нужным выразить свое сожаление. Подготовив в конце ноября в ответ на нападки обширный меморандум, Троцкий все же решил его не публиковать и 15 января 1925 г. отправил в Центральный Комитет письмо, в котором шла речь о капитуляции. В нем он просил освободить его от обязанностей председателя Реввоенсовета. Отставку от военных дел ЦК утвердило на состоявшемся через несколько дней пленуме, и вскоре председателем РВС СССР и наркомом по военным и морским делам назначили Фрунзе. «Литературная дискуссия» завершилась. Она закончилась тяжелым поражением в той обреченной на неудачу политической борьбе, которую вел Троцкий.

Сталин защищается

В брошюрах «О Ленине» и «Уроки Октября» четко отразились как оборонительная, так и наступательная стратегия биографической политики. В первом из этих сочинений Троцкий, выступая в какой-то степени в роли историка, предложил сырой материал для будущего биографа Ленина. Как объяснил Троцкий позднее, именно поэтому он ограничился теми периодами, в которые имел возможность непосредственно наблюдать Ленина, то есть 1902 – 1903 и 1917 – 1919 гг. Но то были периоды, когда он в политических вопросах был заодно «с Лениным». Во втором сочинении, однако, подчеркивались не только близкие деловые отношения этих двух людей, но и зависимость Ленина от Троцкого, которая в ряде моментов выглядела сильнее зависимости Троцкого от Ленина. Опубликованная в таком виде в 1924 г. история революционного партнерства двух главных архитекторов Октября должна была придать дополнительный блеск биографии Троцкого и подчеркнуть его особые преимущества в качестве преемника Ленина на роль главы партии. И хвалебные рецензии его сторонников на брошюру вряд ли могли еще больше акцентировать эту идею.
Но предложенная работа «О Ленине» задела самые тонкие душевные струны некоторых большевиков. Если в 1902 – 1903 гг. Троцкий предстал только лишь уважаемым молодым протеже Ленина, то в революционный период он уже выглядел совершенно равным Ленину в политике и таким же вождем революции. Ленин уже не походил на сверхчеловека, демиурга Октября. Он изображался не только постоянно ищущим советов Троцкого и придающим им особое значение, но и часто ошибающимся в делах, в которых Троцкий, как подтверждали последующие события, оказывался правым. Так было, по словам Троцкого, в начале октября при решении вопроса о незамедлительном захвате власти, на чем настаивал Ленин, опасавшийся, что Временное правительство может перехватить инициативу, так было и тогда, когда встал вопрос о необходимости приурочить восстание к открытию съезда Советов, на чем настаивал и настоял Троцкий. Таким образом, у Троцкого Ленин, оставаясь величайшим революционером и sine qua non* успеха большевистской революции, уже выглядел подверженным человеческим слабостям. В середине 1924 г., в атмосфере быстро растущего культа Ленина, когда его с невероятной быстротой превращали в «икону» (как с сожалением отметила Крупская в своем выступлении на XIII съезде партии), подобная трактовка Ленина казалась оскорбительной. Многим большевикам даже представить было трудно, что в столь героический момент партийной. истории, как захват власти, кто-то мог быть равным Ленину.
Поэтому Троцкий оказался уязвимым к обвинению в чрезмерном преувеличении за счет Ленина собственной роли в Октябре, и некоторые участники дискуссии особенно нажимали на это обстоятельство. Молотов, предложивший критический анализ брошюры «О Ленине» в качестве своего вклада в дискуссию, представил эту работу в виде попытки исторического самовозвеличивания Троцкого и принижения Ленина. Вместо того чтобы показать Ленина истинным руководителем и вдохновителем партии и масс в Октябре, его заставили играть роль «заговорщика, при этом – весьма неудачного заговорщика».
По многим причинам подход Сталина к политике революционной биографии очень отличался от подхода Троцкого. Связуя свою собственную и дореволюционную карьеру Ленина, он не пытался встать на одну ступень. Напротив, начиная с «клятвенной» речи, изображавшей всю партию в целом почтительным учеником Ленина, он сделал все, чтобы возвести Ленина на пьедестал, возвышавший его над всеми остальными, включая сюда и самого себя. В речах и статьях, относящихся к середине 20-х годов, он помог выработать особый метод цитирования Ленина как высшего и неоспоримого авторитета во всех вопросах, касающихся марксизма, революции и советского строя. Старательнее всех других ведущих большевиков Сталин стремился сделать из Ленина культовую фигуру – выдающуюся, как Монблан, геройскую, достойную подражания и непогрешимую. Упоминая себя или партию, он всегда рекомендовался послушным, верным учеником Ленина, и... никем более. И в данном вопросе он проявлял такую настойчивость, что, когда Ксенофонтов в письме от 1926 г. назвался «учеником Ленина и Сталина», Сталин отчитал его. Называйте себя учеником Ленина, посоветовал он в ответном послании, ибо было бы неправильным называть себя «учеником ученика Ленина». Таким образом, линия Сталина в биографической политике сводилась к утверждению собственной роли ученика, а не партнера Ленина. Правда, в этой связи ему пришлось столкнуться с рядом серьезных проблем.
В истории партии 1917 г. обычно – кульминационный момент. События «этой эпохи легендарных подвигов и величайших свершений в истории» пересказывались и обсуждались в мельчайших подробностях, и к середине 20-х годов об Октябре накопилась обширная литература. С точки зрения Сталина как участника биографической политики, такой подход ему не благоприятствовал. Ибо данная литература хотя бы уже одним фактом игнорирования его имени подчеркивала ту малозаметную роль, которую он играл в 1917 г., а в ряде случаев даже уличала в ошибках. Все это хранилось также в памяти многих участников революционных событий. Обстоятельства диктовали Сталину необходимость осторожного обращения со своей ролью в революции.
Революционная биография Сталина наконец начинает становиться предметом публичных комментариев Троцкого в его полемике с Генеральным секретарем. Выступая на расширенном пленуме Исполкома Коминтерна в конце 1926 г., Троцкий заявил, что «Сталин после февральской революции проповедовал ошибочную тактику, которую Ленин характеризовал как каутскианский уклон». Процитировав в заключительном слове на этом же заседании данное утверждение, Сталин заявил: «Это неверно, товарищи. Это – сплетня. Никакого каутскианского уклона Сталин не «проповедовал». То, что у меня были некоторые колебания после возвращения из ссылки, я этого не скрывал и сам писал об этом в своей брошюре «На путях к Октябрю». Но у кого из нас не бывали мимолетные колебания». В жестоких условиях политической борьбы самокритика превратилась в самооправдание.
Троцкий вновь перешел в атаку в своем послании Комиссии Истпарта «О подделке истории Октябрьского переворота, истории революции и истории партии». Написанное в 1927 г. в ответ на разосланную Истпартом анкету, это неопубликованное «Письмо в Истпарт» разошлось в сотнях машинописных и рукописных копий. Живой язык и сенсационные разоблачения обеспечили ему в партийных кругах широкую и восприимчивую читательскую аудиторию. Хотя главная цель Троцкого состояла в том, чтобы защитить собственное революционное прошлое от организованных попыток партийной печати очернить его, «Письмо в Истпарт» детально разбирало и прошлое Сталина. «Сталин стоял за объединение с Церетели», – заявил Троцкий и привел выдержки из протоколов мартовского совещания, на котором Сталин предложил, чтобы большевики встретились с меньшевиками из группы Церетели и обсудили с ним и проблемы объединения. На этом же заседании Сталин позднее, отвечая на возражения, что объединение сделает партию слишком разнородной, заметил, что «без разногласий нет партийной жизни. Внутри партии мы будем изживать мелкие разногласия». Затем, поинтересовавшись, почему протоколы мартовского совещания никогда не публиковались, Троцкий прямо обвинил руководителей Истпарта в сокрытии документа «потому, что он жесточайшим образом компрометирует политическую физиономию Сталина в конце марта и в начале апреля, т. е. в тот период, когда Сталин самостоятельно пытался выработать политическую линию». Чтобы достаточно четко изобразить эту «физиономию», Троцкий добавил, что Сталин как редактор «Правды» и автор полуоборонческих статей, условно поддерживавших Временное правительство, был одним из тех, кого критиковал Ленин, в речи от 4 апреля резко осудивший «Правду» за то, что она потребовала от империалистического Временного правительства обещание отказаться от аннексий.
«Письмо» Троцкого было написано в октябре 1927 г., незадолго до того, как партия с большой помпой отметила 10-ю годовщину прихода к власти. Хотя к тому времени, как справедливо предположил Троцкий, историю революции уже переписали заново, важно отметить, что Сталина пока не превозносили в качестве творца победы Октября. В посвященных юбилею официальных материалах историческую роль Троцкого уже затушевали, Зиновьева и Каменева вновь предали анафеме за их хорошо известные прегрешения, но Сталина еще не вознесли задним числом до сияющих высот революционной славы. Для иллюстрации можно сослаться на работу о 1917 г., опубликованную к юбилею партийным историком Емельяном Ярославским, который к тому времени поставил свой талант на службу Сталину. По Ярославскому, выходило, что Ленин был единственным героем и вождем большевистской революции с самого начала и до конца. Даже в те 110 дней, проведенных в подполье, «он зорко следил за всем, что происходило в стране, давал ясную и точную оценку положения и точные указания партии, как ей действовать». Касаясь непосредственной организации восстания, Ярославский вскользь упомянул Военно-революционный комитет (не называя его председателя) и затем отнес политическое руководство восстанием на счет ЦК и Петербургского комитета партии, а «практически организованное руководство» на счет избранного Центральным Комитетом Военно-революционного центра в составе: Свердлова, Сталина, Дзержинского, Бубнова и Урицкого. «Этот орган (а не кто другой), – писал Ярославский, – руководил всеми организациями, принимавшими участие в восстании (революционными военными частями, Красной гвардией)».
По этому поводу Троцкий писал в «Письме в Истпарт», что Сталин с помощью Ярославского пытался сочинить новую историю Октябрьского восстания, приписывая руководство им центру, членом которого он, Троцкий, не являлся. Легенду об этом центре, продолжал он, создали по той простой причине, что в него входил Сталин. Затем Троцкий напомнил, что решающую ночь с 25 на 26 октября он провел вдвоем с Каменевым в помещении Военно-революционного комитета, отвечая на телефонные запросы и отдавая распоряжения. «При всем напряжении памяти, – писал Троцкий, – я совершенно не могу ответить на вопрос, в чем, собственно, состояла в те решающие дни роль Сталина? Ни разу мне не пришлось обратиться к нему за советом или за содействием. Никакой инициативы он не проявлял. Ни одного самостоятельного предложения не сделал». Военно-революционный центр, по словам Троцкого, не играл самостоятельной роли и имел второстепенное значение. А вот почему он, Троцкий, не являлся его членом, объяснялось весьма просто. 2 ноября 1927 г. Троцкий в дополнении к «Письму» указал, что в этот день «Правда» напечатала выдержки из протоколов заседания ЦК от 16 октября 1917 г., в которых говорилось, что Военно-революционный центр из пяти человек «входил в состав революционного советского комитета». Ясно, заметил Троцкий, что было излишним вводить его вторично в организацию, председателем которой он уже был.
Хотя книга Ярославского перекраивала историю 1917 г. таким образом, чтобы преувеличить революционные заслуги Сталина, она еще не изображала его вторым великим вождем большевистской революции. В 10-ю годовщину революции, то есть в то время, когда политическая звезда Сталина явно восходила, его еще не занесли в партийные анналы как героя Октября. Не примелькалось его имя и в советской литературе о гражданской войне. В представлении народа даже оборона Царицына еще не связывалась с его именем. Когда в 1925 г. город переименовали в Сталинград, мало кто считал Сталина героем царицынских событий 1918 г. Орджоникидзе, например, вовсе не назвал его в юбилейной статье о 10-й армии, а Минин, который в 1918 г. являлся большевистским мэром города и членом Реввоенсовета 10-й армии, едва упомянул Сталина в своей героической драме «Город в кольце», написанной в 1925 г. Не фигурировал он и в газетных статьях, опубликованных 23 февраля 1927 г. в связи с 9-й годовщиной создания Красной Армии. В тот же день два года спустя в юбилейных статьях Ворошилова и других большевистских деятелей Сталин все еще не выступал в роли организатора Красной Армии. Эта роль больше не отводилась Троцкому, только что депортированному в Турцию, но и Сталина пока не водворили на освободившееся место.

Развязка

Завершая свое «Письмо в Истпарт», Троцкий начал новый раздел с предупреждения о том, что Сталину следовало бы быть поосторожнее с последним периодом жизни Ленина, «когда Владимир Ильич подвел в отношении Сталина кое-какие итоги». После этого Троцкий пустился в подробные разоблачения. С помощью документов, большинство из которых было заимствовано из неопубликованной переписки Политбюро, Троцкий поведал, как в последние месяцы жизни Ленина его взаимоотношения со Сталиным ухудшились до полного разрыва. И хотя отдельные эпизоды этой истории были известны в партии и даже зафиксированы в открытых материалах, ее еще не рассказывали так ярко и с такими подробностями. Это была самая сенсационная часть «Письма», причинившая Сталину наибольший ущерб.
Сперва Троцкий процитировал свою переписку с Лениным относительно конфликта вокруг монополии внешней торговли и роли в нем Сталина. Затем он с документами в руках разобрал более серьезные разногласия между Лениным и Сталиным по национальному вопросу. Троцкий привел текст ленинского письма от 27 сентября 1922 г. и ту часть ответа Сталина, которая содержала реплику о «национальном либерализме товарища Ленина»; дал выдержку из записки Ленина, в которой говорилось о «торопливости» и «озлоблении» Сталина, и напомнил слова Ленина о политической ответственности Сталина и Дзержинского за великорусско-националистическую кампанию; процитировал письмо Ленина от 5 марта 1923 г. с просьбой к Троцкому взять на себя защиту грузинского дела в ЦК партии, а также записку от 6 марта, в которой Ленин сообщал грузинским оппонентам Сталина о том, что всей душой следит за их делом, о своем возмущении грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского; привел реплику Ленина Фотиевой о том, что, если только Сталин узнает о письме по национальному вопросу, он заключит гнилой компромисс и обманет.
К тому времени «завещание» Ленина приобрело в партийных кругах такую известность, что Троцкий даже не счел нужным воспроизвести его в «Письме в Истпарт» полностью. Тем не менее он его упомянул как документ, в котором выражалось недоверие Сталину, отмечались его грубость и нелояльность, и заявил, что организационный вывод из «завещания» мог быть только один: «Сместить Сталина с поста генерального секретаря». Троцкий подчеркнул, что критика Лениным Рабкрина в работе «Лучше меньше, да лучше» была целиком и полностью направлена против Сталина, и процитировал (не указывая источника) слова Фотиевой о том, что к XII съезду Ленин готовил для Сталина «бомбу». И наконец, Троцкий заявил, что самым последним письмом Ленина было «письмо... Сталину о разрыве с ним всяких товарищеских отношений». Ссылаясь на выступление Зиновьева по поводу этого письма во время секретного пленума ЦК, состоявшегося в июле 1926 г., Троцкий поставил под сомнение высказывание на пленуме сестры Ленина Марии Иль- иничны, утверждавшей, что в основе письма лежали личные, а не политические соображения. «“Грубость” и “нелояльность”, – писал Троцкий, – тоже личные качества. Но Ленин предупреждал о них партию не по «личным», а по партийным причинам. Совершенно такой же характер имело и письмо Ленина о разрыве товарищеских отношений».
Драма с «завещанием» Ленина подошла к концу во время последней конфронтации между Троцким и Сталиным на пленуме ЦК перед XV съездом партии. Выступив 23 октября 1927 г. в порядке обсуждения резолюции, требовавшей исключения его и Зиновьева из Центрального Комитета, Троцкий не столько говорил в свою защиту, сколько против Сталина и того курса, которого придерживались он и его сторонники. Грубость и нелояльность, о которых писал Ленин, заявил Троцкий, перестали быть качествами отдельной личности, а стали характерными чертами всей правящей фракции. Опасения появились у Ленина сразу же после избрания Сталина Генеральным секретарем. И тревога оказалась действительно обоснованной. Секретариат ЦК, до тех пор, пока Ленин активно занимался делами, игравший в политике лишь подчиненную роль, сразу же после болезни Ленина начал, по словам Троцкого, узурпировать власть. Именно по этой причине последний совет Ленина партии гласил: «Сместите Сталина, который может привести партию к расколу и гибели».
Сталин в тот день выступил на собрании высшего партийного форума, чтобы дать по Троцкому последний, завершающий залп. Поскольку через несколько дней «Правда» напечатала эту речь, то ее выслушало все население Советского Союза. Сталин начал с того, что оспаривал значение «личного момента». Нападки на него со стороны оппозиции по этому пункту отражали лишь тот факт, что его, Сталина, труднее, чем некоторых других товарищей, надуть, ибо он лучше разбирается в плутнях оппозиции. Пусть ругают на здоровье, заметил Сталин, ведь он человек маленький, но какие вещи они говорили о Ленине! Здесь Сталин вновь процитировал известный абзац из письма Троцкого Чхеидзе, написанного в 1913 г. (в котором Троцкий назвал Ленина эксплуататором всякой отсталости в русском рабочем движении), и воскликнул: «Язычок-то, язычок какой, обратите внимание, товарищи. Это пишет Троцкий. И пишет он о Ленине. Можно ли удивляться тому, что Троцкий, так бесцеремонно третирующий великого Ленина, сапога которого он не стоит, ругает теперь почем зря одного из многих учеников Ленина – тов. Сталина». И начав выступление как упражнение в биографической политике, Сталин и закончил его в том же ключе. Он пожелал Троцкому поспешить к своему «дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду». Ему-де Троцкий посвятил выпущенную в 1904 г. брошюру «Наши политические задачи», в которой нападал на организационные принципы, изложенные Лениным в работе «Шаг вперед, два шага назад». В брошюре Троцкий называл Ленина не иначе, как «Максимилиан Ленин», намекая на то, что он является новым Робеспьером с его стремлением к личной диктатуре. По словам Сталина, это была чисто меньшевистская брошюра, выражавшая типично меньшевистское пренебрежение Троцкого к ленинской концепции партии и к партийной дисциплине. Как выразился Сталин, пусть Троцкий уходит к своему «дорогому учителю» лидеру меньшевиков-эмигрантов Аксельроду, да поторопится, чтобы поспеть, прежде чем дряхлый старик помрет.
Так Сталин закончил свое выступление. Между тем во вступительной части речи, озаглавленной «Некоторые мелкие вопросы», он вплотную занялся «завещанием» Ленина. Вначале Сталин отверг заявление оппозиции, что Центральный Комитет скрыл этот вызвавший споры документ. «Завещание» Ленина, пояснил он, адресованное XII съезду партии, было оглашено на съезде, который единогласно решил не опубликовывать его, между прочим, еще и потому, что сам Ленин этого не хотел и не требовал. И не Троцкий ли пытался скрыть факт существования документа, когда критиковал книгу Истмена в журнале «Большевик»? Совершенно верно, продолжал Сталин, что тов. Ленин в «завещании» предложил съезду ввиду грубости Сталина обдумать вопрос о его замене на посту Генерального секретаря. Повторив полностью текст написанного 4 января 1923 г. добавления к письму, Сталин заявил:
«Да, я груб, товарищи, в отношении тех, которые грубо и вероломно разрушают и раскалывают партию. Я этого не скрывал и не скрываю. Возможно, что здесь требуется мягкость в отношении раскольников. Но этого у меня не получается. Я на первом же заседании пленума ЦК после XIII съезда просил пленум ЦК освободить меня от обязанностей генерального секретаря. Съезд сам обсуждал этот вопрос. Каждая делегация обсуждала этот вопрос, и все делегации единогласно, в том числе и Троцкий, Каменев, Зиновьев, обязали Сталина остаться на своем посту. Что же я мог сделать? Сбежать с поста? Это не в моем характере, ни с каких постов я никогда не убегал и не имею права убегать, ибо это было бы дезертирством. Человек я, как уже раньше об этом говорил, подневольный, и когда партия обязывает, я должен подчиниться. Через год после этого я вновь подал заявление в пленум об освобождении, но меня вновь обязали остаться на посту. Что же я мог еще сделать?»
Процитировав ту часть «завещания», где говорится о его отрицательных личных качествах, Сталин сказал, что у оппозиции нет оснований козырять документом. Совсем наоборот. «Завещание» Ленина, по словам Сталина, убивало лидеров оппозиции. Ибо в нем Троцкий обвиняется в небольшевизме» и констатируется, что ошибки Каменева и Зиновьева в 1917 г. не являлись «случайностью». А это, заметил Сталин, значит, что политически нельзя доверять ни Троцкому, страдающему «небольшевизмом», ни Каменеву и Зиновьеву, ошибки которых не являются «случайностью» и, следовательно, могут и должны повториться. Что же касается Сталина, отмечалось далее, то в «завещании» нет ни слова, ни намека на его ошибки. «Говорится там только о грубости Сталина, – продолжал он. – Но грубость не есть и не может быть недостатком политической линии или позиции Сталина».
Пересуды относительно «завещания», должно быть, несколько омрачили радость Сталина по поводу достигнутого в то время политического триумфа над «объединенной оппозицией». Как пишет Медведев, бюллетени с текстом «завещания» роздали 1669 делегатам, собравшимся в декабре в Москве на XV съезд партии. Учитывая, что бюллетень был отпечатан в количестве 13 500 экземпляров, можно предположить, что он предназначался для более широких партийных кругов. Как следует из неопубликованных бумаг бывшего делегата Е. П. Фролова, съезд 9 декабря 1927 г. принял по предложению Рыкова решение о публикации в качестве материалов съезда «завещания» и ранее не печатавшихся писем Ленина по внутрипартийным вопросам. Этого, однако, не сделали, как и не разослали после съезда партийным организациям оставшиеся экземпляры бюллетеня. Почти все делегаты, не уничтожившие вовремя собственные экземпляры бюллетеня, оказались среди жертв сталинских чисток 30-х годов, когда членов партии приговаривали к смерти или длительным срокам тюремного заключения за хранение «контрреволюционного документа, так называемого завещания Ленина».

Никто из главных участников не вышел без ущерба из дискуссий вокруг биографий. В разной форме, но каждый остался в партийной памяти человеком с подпорченной биографией. Можно спорить о том, насколько серьезно данное обстоятельство повредило Сталину как участнику борьбы за верховенство в партии. Но оно ни в коем случае не отвечало его интересам и желанию быть признанным политическим сообществом в качестве правомочного преемника Ленина и являлось источником мучительных переживаний. Ибо, как говорилось выше, Сталин был человеком, для которого самым важным являлась его собственная революционная биография.