От Джугашвили к Сталину

Марксизм Кобы

Поставленный выше вопрос о том, почему Джугашвили стал революционером, пока еще не получил исчерпывающего ответа. Вместе с тем мы отметили, что, во-первых, позднее он сам объяснил это протестом против иезуитского режима в семинарии; и во-вторых, в то время, когда он поступил в семинарию, бунтарство в данном учебном заведении уже было установившейся традицией. Способствовали этому и особенности характера Джугашвили.
Конфликты с отцом в детстве выработали у него общее предрасположение к сопротивлению отеческой власти. Бунтарский дух проявился у Coco еще в училище, обрел силу в семинарии и затем получил дальнейшее развитие. Когда Джугашвили в 1899 г. оставил семинарию, он уже был настоящим революционером, бунтарем против гигантской карательной системы патерналистской власти, именуемой царизмом. Вступая в большую жизнь, пишет Иремашвили, Джугашвили захватил с собой «злобную, лютую вражду к школьной администрации, к буржуазии, ко всему, что существовало в стране и воплощало царизм».
Нет ничего удивительного в том, что бунтарь стал марксистом: в те годы сам воздух Тифлиса был буквально пропитан марксизмом. В семинарии старшие ученики из социал-демократов (например, Девдариани) внушали своим младшим собратьям (Джугашвили, Иремашвили и др.) идеи марксизма. Вне стен семинарии марксизм занимал доминирующее положение в помыслах грузинской радикальной интеллигенции. Рабочие Тифлиса, в первую очередь железнодорожники, весьма положительно воспринимали деятельность социал-демократических пропагандистов. Члены «Месаме-даси» писали статьи для газеты «Квали», которая под руководством нового редактора Жордания, вернувшегося из Европы в конце 1897 года, стала выходить еженедельно. Кроме того, в лице Жордания грузинская социал-демократия обрела влиятельного лидера.
Устремившегося в том же направлении Джугашвили тоже глубоко интересовала марксистская теория, в которой он стал неплохо разбираться. Покинув семинарию, он продолжал марксистское самообразование, и, хотя в конце 1898 г. Жордания довольно низко оценил уровень его знаний, уже через несколько лет Джугашвили стал весьма сведущим марксистом. Подобное утверждение может показаться несколько неожиданным, особенно если иметь в виду что позднее, вспоминая этот период, он сам называл себя партийным «практиком», и если иметь в виду часто встречающееся представление о зрелом Сталине как о своего рода большевике-прагматике, которого больше интересовали конкретные, чем общетеоретические вопросы. Не следует, однако, забывать, что первоначальной деятельностью социал-демократического «практика» Джугашвили была пропаганда. Распространение идей марксизма среди рабочих представляло собой, по сути, одну из форм преподавания, тем более что пропагандисту обычно приходилось иметь дело с малообразованными людьми, которым требовалось объяснять материал очень доходчиво. В качестве учителя Джугашвили непременно должен был достичь в своем предмете высокой степени мастерства. Понимание основных принципов марксизма и умение разъяснить их простым рабочим были главными достоинствами профессионального революционера Джугашвили. Обладая цепким умом и привычкой к постоянному чтению, он вскоре быстро усвоил марксистские тексты, а годы, проведенные в семинарии, выработали в нем катехистический подход к преподаванию, умение подбирать наглядные примеры из обыденной жизни, которые должны были производить впечатление на посещавших кружки рабочих. Находившийся в 1908 г. вместе с Джугашвили в Баиловской тюрьме Баку Семен Верещак вспоминал, что у Джугашвили всегда в руках была книга и что он был самым знающим марксистом среди тех, кто вел кружки самообразования и организовывал дискуссии, которым политические заключенные уделяли много времени. Верещак, в частности, писал:
«Глядя на неразвитый лоб и маленькую голову, казалось, что если ее проткнуть, то из нее, как из газового резервуара, с шумом полетит весь «Капитал» Карла Маркса. Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим. Не было такой силы, которая бы выбила его из раз занятого положения. Под всякое явление он умел подвести соответствующую формулу по Марксу. На непросвещенных в политике, молодых партийцев такой человек производил сильное впечатление. Вообще же в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Он считался “лучшим знатоком марксизма”».
Несколько ранее Джугашвили представил письменное свидетельство своей теоретической подготовленности, которую он потом продемонстрировал в бакинской тюрьме. В серии статей,опубликованных большевистскими газетами Тифлиса под общим названием «Анархизм или социализм?», он защищал марксизм от нападок грузинских последователей русского теоретика анархизма Петра Кропоткина. За первой серией статей, напечатанных в середине и конце 1906 и начале 1907 г. последовала вторая. Она осталась неоконченной в связи с отъездом Джугашвили в апреле на Лондонский съезд и последующим переселением из Тифлиса в Баку. Расширенный вариант этих статей занимает почти 80 страниц 1-го тома его сочинений. Если бы работа была завершена, то мы имели бы небольшую книгу по марксистской теории, изложенную в форме полемики с противниками-анархистами. Но даже будучи неполным, трактат не позволяет сомневаться в том, что голова автора была буквально нашпигована доступными в то время классическими произведениями марксизма. Он цитирует такие работы Маркса и Энгельса, как «Анти-Дюринг», «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», «Манифест Коммунистической партии», «Критика Готской программы», «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», «Классовая борьба во Франции», «Гражданская война во Франции», «Нищета философии», Революция и контрреволюция в Германии», «Недавний процесс в Кёльне», «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Видно также, что Джугашвили хорошо знал несколько основных работ Кропоткина, «Историю социализма во Франции» Поля Луи, ну и, конечно же, сочинения грузинских анархистов, чьи взгляды подвергались критике.
Данная работа показывала, помимо марксистской эрудиции автора, что именно привлекло его в марксизме в первую очередь. Три завершенных раздела касались, соответственно, диалектики, материализма и теории социализма, а также анархистской критики марксизма по всем трем направлениям. Изложить марксизм, пояснял автор в начале первого раздела, – значит изложить диалектический материализм, ибо «марксизм – это не только теория социализма, это – цельное мировоззрение, философская система, из которой само собой вытекает пролетарский социализм Маркса». Затем он пояснил принципы диалектики и марксистского материализма в выражениях, весьма схожих с теми, которые через 30 лет использовал при работе над разделом «Диалектический и исторический материализм», включенным в «Краткий курс» истории партии, опубликованный в 1938 г. Работа не содержала ничего действительно нового; она была типичной для человека с пробудившимся к философии умом, для человека с хорошими знаниями основных произведений Маркса и Энгельса (например, «Анти-Дюринга»), философских работ Плеханова и опытом пропагандиста марксизма в рабочих кружках. Дело в том, что его ум действительно пробудился к философии и ощущал потребность в общефилософском видении мира. Для молодого Джугашвили признаком особой силы марксизма, как социалистической идеологии, являлся, очевидно, диалектический материализм («цельное мировоззрение»), выполнявший роль матрицы. Вне всякого сомнения, тяга Джугашвили к марксизму как системе видения мира, в какой-то мере обусловливалась полученным им в семинарии теологическим воспитанием. Влияние семинарии просматривалось также в догматическом стиле изложения, в манере использования цитат из классических марксистских произведений, иллюстрировавших отдельные положения философской доктрины. «Анархизм или социализм?» – продукт сформировавшегося под влиянием религии мышления, нашедшего в диалектическом материализме свою окончательную, доставляющую огромное удовлетворение интеллектуальную приверженность.
Но марксизм привлекал не только как философская система. Для нашего бунтаря против законной власти, пожалуй, самым притягательным аспектом стала грандиозная тема классовой борьбы, пронизывающая все учение Маркса – Энгельса. Постоянное присутствие данной темы в ранних сочинениях Джугашвили, стремление заострить на ней внимание, свидетельствуют о том, что его сильно увлекал марксистский взгляд на прошлое и настоящее общества, как на поле битвы, где две враждующие силы – буржуазия и пролетариат – сошлись в смертельной схватке. Нет «единой и неделимой России... – заявил он в начале статьи, опубликованной 1 января 1905 г., и затем продолжал: – перед нами открылась величественная картина борьбы между двумя Россиями, Россией буржуазной и Россией пролетарской. На арену борьбы выступили две большие армии: армия пролетариев и армия буржуа и борьба между этими двумя армиями охватила всю нашу общественную жизнь». За кажущейся классовой пестротой современного общества, писал Джугашвили в конце 190 6 г. в статье «Классовая борьба», кроется тот факт, что Россия разделена на два больших противоположных «лагеря» – лагерь капиталистов и лагерь пролетариев, – между которыми классовая борьба с каждым днем усиливается и вокруг которых собираются все остальные группы. А первая строка статьи «Анархизм или социализм?» гласила: «Стержнем современной общественной жизни является классовая борьба». В этой же работе он писал, что пролетариат не придет к социализму, примирившись с буржуазией, а только вступив на путь классовой борьбы, которая должна завершиться победой одного класса над другим. «Либо буржуазия с ее капитализмом, – говорилось в сочинении, – либо пролетариат с его социализмом!» Затем Джугашвили с видимым удовольствием перечислил различные имеющиеся в распоряжении пролетариата средства борьбы. Он назвал стачку (частичную и всеобщую), бойкот, саботаж, манифестацию, демонстрацию, участие в представительных учреждениях. Но само по себе ни одно из этих средств не могло быть решающим, заявил он далее. В лучшем случае все они лишь подготовительные, за которыми следует главное средство разрушения капитализма – социалистическая революция. Ее, однако, нельзя рассматривать, как неожиданный и кратковременный переворот. Социалистическая революция, по его словам, представляла собой «длительную борьбу пролетарских масс», которая начинается с захвата власти и установления диктатуры пролетариата. Затем пролетариат продолжит революцию сверху путем экспроприации буржуазии (как того требует «Коммунистический манифест») и использует военную силу – свою «пролетарскую гвардию» – для отражения контрреволюционных атак умирающего классового врага.
Совершенно очевидно, что в социализме Маркса молодой Джугашвили усматривал прежде всего Евангелие классовой борьбы. Вряд ли стоит сомневаться в том, что здесь нашли свое выражение потребности воинственно настроенной бунтарской личности. Итак, имелось в наличии социалистическое учение, которое делило весь мир на «мы» (униженные и угнетенные) и «они» (могущественные угнетатели, пока что господствовавшие во всех общественных институтах). Это учение побуждало первых непрестанно всеми доступными средствами беспощадно бороться со вторыми и усматривало в социалистической революции достигшую высшей точки серию схваток в затяжной социальной войне. Подобная идеология не только узаконивала ненависть молодого человека к различным формам официальной власти, она также отождествляла его личных врагов с врагами истории, придавала более возвышенное значение желанию жить борьбой с силами зла и одновременно освящала его стремление к триумфу отмщения. Это стремление отразилось в пламенной прокламации, составленной Джугашвили в январе 1905 г. под заголовком «Рабочие Кавказа, пора отомстить!» В ней была дана яркая картина «недовольной России», восставшей против царского самодержавия, о «старческой дряблости» которого свидетельствовали такие факты, как потери в войсках, гибель флота и позорная сдача японцам маньчжурской военно-морской базы Порт-Артур. Перед лицом растущих народных волнений, писал автор, самодержавие, сбросив, подобно змее, старую кожу, надело овечью шкуру (типичное для Джугашвили сочетание метафор) и провозгласило внутри страны политику примирения. И далее: «Слышите, товарищи? Оно просит нас предать забвению свист нагаек и жужжание пуль, сотни убитых героев товарищей, их славные тени витающие вокруг нас и шепчущие нам: “Отомстите!”» Но к голосам теней следовало прислушиваться. Поэтому он писал далее о том, что пора отомстить за товарищей, зверски убитых царскими башибузуками и потребовать от правительства отчета за погибших в сражениях на полях Дальнего Востока, пора осушить слезы их жен и детей и свести счеты за долгие годы страданий и унижений людей, пора разрушить царское правительство!
Прежде чем русские марксисты раскололись на противоположные фракции «большевиков» и «меньшевиков», они осознали наличие в их среде разъединяющих тенденций, связанных с большей или меньшей воинственностью, с «твердой» или «мягкой» линией. Как мы уже видели, в «Месаме-даси» наблюдалось похожее расхождение между подпольщиками и теми, кто вместе с Жордания предпочитал легальную политическую деятельность. К подпольщикам принадлежали Ладо Кецховели и его семинаристский протеже. Еще до того, как Джугашвили взял революционный псевдоним «Сталин», символизировавший стальную твердость, он уже принадлежал к «твердым». В дискуссиях с Девдариани и другими молодыми марксистами семинарии он в противовес более умеренным левым взглядам проповедовал революционный экстремизм. А как только Джугашвили узнал о фракционном расколе в русской социал-демократии и понял его политическое значение, он сразу же поддержал большевиков. Принявшего марксизм отчасти потому, что его боевой натуре сильно импонировала теория классовой борьбы, Джугашвили не потребовалось уговаривать следовать воинственным революционным курсом, который определил Ленин, по своему интерпретируя учение Маркса. Стать одним из главных сторонников большевизма в Грузии его побудил прежде всего тот факт, что в большевизме – этой доктрине «твердых» – он почувствовал себя в родной духовной стихии.

Апостол Ленина

По его собственным словам, Джугашвили начал знакомиться с деятельностью Ленина «с конца 90-х годов и особенно после 1901 г., после издания «Искры». Выступая 28 января 1924 г., через несколько дней после смерти Ленина, на вечере воспоминаний Кремлевских курсантов, он сказал, что впервые установил связь с Лениным «в порядке переписки» из сибирской ссылки в 1903 г. после того как пришел к убеждению, что «он один понимает внутреннюю сущность и неотложные нужды нашей партии». Об этом Джугашвили написал проживавшему за границей другу, и Ленин, которому этот друг показал письмо, прислал ответ, содержавший «бесстрашную» критику партийной практики и замечательно ясный, хотя и краткий план работы партии на ближайший период, изложенный сжатыми и смелыми фразами, каждая из которых «не говорит, а стреляет». В этой связи Сталин заметил: «Не могу себе простить, что это письмо Ленина, как и многие другие письма, по привычке старого подпольщика, я предал сожжению».
В данной истории переплелись факты с вымыслом. Джугашвили не мог отправить письмо за границу и получить ответ за тот короткий промежуток времени, который он провел в Новой Уде, а царская администрация не имела обыкновения заранее сообщать ссыльным, какой конкретно населенный пункт определен местом ссылки. С другой стороны, Джугашвили действительно в октябре 1904 г. отправил из Кутаиси проживавшему в Лейпциге своему другу Давиташвили письмо с восторженным отзывом о Ленине, и Ленин, как известно, в самом деле (после того как Давиташвили переслал ему письмо Джугашвили) ответил, назвав в своем послании кутаисского корреспондента «пламенным колхидцем». Более того, существует сходное по содержанию ленинское письмо, которое, однако, не было адресовано лично Джугашвили. Речь идет о брошюре Ленина «Письмо к товарищу о наших организационных задачах», отпечатанной на гектографе сибирской социал-демократической организацией в июне 1903 г. и имевшей хождение среди политических заключенных тех мест как раз в то время, когда Джугашвили находился на пути в Иркутск и Новую Уду. Что он знал и высоко ценил этот документ, подтверждает высказанная в конце письма из Кутаиси просьба: «Получил ли 6 руб.; или нет? На этих днях получишь еще. Не забудь прислать с тем субъектом брошюру «Письмо к товарищу», – здесь многие не читали ее».
Явно неправдоподобный характер истории, рассказанной военным курсантам, нисколько не умаляет ее значения. Сопоставляя факты, мы можем заключить, что Джугашвили тогда уже слышал о Ленине и что по пути к месту сибирской ссылки он получил копию «Письма к товарищу», которое произвело на него огромное впечатление. И не удивительно. Сквозь сжатые строки изложения организационного плана била ключом увлеченность Ленина проектом подпольной партийной организации. Как вспоминал Сталин в 1924 г., в брошюре смелыми точными штрихами была набросана программа с множеством организационных деталей, не имевшая аналогии в предшествующей марксистской литературе. Не могло не наполнить чувством удовлетворения и не произвести впечатления на молодого комитетчика из партийного подполья сделанное Лениным в «Письме» заявление о том, что состоящие из профессиональных революционеров местные партийные комитеты, «должны руководить всеми сторонами местного движения и заведывать всеми местными учреждениями, силами и средствами партии». Это настолько соответствовало умонастроению Джугашвили, что, читая «Письмо» в 1903 г. в Сибири, он легко мог вообразить, что послание адресовано лично ему, а пересказывая данную историю в 1924 г., почувствовать себя вправе несколько приукрасить факты. Кроме того, подчеркивая сразу же после смерти Ленина факт установления с ним личных отношений именно в 1903 г., то есть в год возникновения большевизма, Джугашвили таким путем как бы обосновывал правомочность своих притязаний на преемственность.
Итак, в Тифлис он вернулся, должно быть, в начале 1904 г. и без промедления ринулся в гущу внутрипартийной потасовки на стороне большевиков, а в конце года в корреспонденции из Кутаиси выразил восхищение, которое ощущал по отношению к Ленину – своему избранному вождю и наставнику в революционном движении. К тому времени он уже прочитал изложенный в «Что делать?» ленинский план построения партии, и это, вероятно, стало для него самым захватывающим чтением после «Отцеубийцы». Во всяком случае, в переписке Джугашвили показал себя убежденным и горячим сторонником и защитником этой хартии большевизма. Он не только безоговорочно воспринял аргументацию Ленина, но и высказал свое мнение относительно наиболее эффективных путей опровержения критиков ленинского плана (имелись в виду Аксельрод, Роза Люксембург, Вера Засулич и Плеханов). Теоретические выпады Плеханова против Ленина он назвал войной с ветряными мельницами, демонстрируя тем самым полное пренебрежение к установившейся репутации Плеханова как глубокого знатока марксизма (в то время довольно дерзкий поступок для безвестного молодого провинциального подпольщика). В действительности речь шла о том, руководитель ли дает массам программу и ее обоснование или же масса руководителю, «кто кого возвышает до понимания программы, руководители руководимых или последние первых?» Если, дескать, теория и программа социализма вырабатываются в умах знающих людей, а не возникают непосредственно из стихийного движения масс, то тогда они должны быть внесены в движение извне. Пролетариат следовало возвысить до сознания истинных классовых интересов. В этом, подчеркнул Джугашвили, состояла идея, которую с полным правом можно было назвать ленинской, поскольку до него никто в русской партийной Литературе не высказывал её так ясно, как он.
В письмах из Кутаиси Джугашвили предстает перед нами восторженным учеником, для которого Ленин является величайшим толкователем марксизма в русском движении, «горным орлом» (как указывалось в одном из писем). Причин же для восторгов было немало. Во-первых, ленинская концепция организации профессиональных революционеров как необходимого фактора политической революции подчеркивала важную роль людей, подобных Джугашвили. В соответствии с этой концепцией они становились подлинными творцами будущей революционной истории, а их деятельность в качестве агитаторов и пропагандистов, вносящих в рабочий класс марксистское революционное сознание, превращалась в тот момент в главное партийное поручение, в непременное условие грядущей социалистической революции. Джугашвили был вполне удовлетворен такой идеей. В статьях «Коротко о партийных разногласиях» и «Ответ “социал-демократу”» он жестоко бичевал грузинских критиков «замечательной книги» Ленина «Что делать?.
Во-вторых, на Джугашвили произвел глубокое впечатление воинственный характер учения Ленина. Ему, нашедшему в Марксовой теории классовой борьбы особую привлекательность, не мог не прийтись по душе ленинский вариант марксизма, в котором главный упор делался именно на классовую борьбу. Это был марксист не мирного, профессорского типа, похожий на Плеханова, а горевший ненавистью человек, призывавший русский народ на борьбу с казенной Россией во имя социализма. Со страниц своих произведений Ленин предстает перед нами непримиримым противником царизма и связанной с ним русской аристократии. Среди сочинений русских марксистов нет другого такого второго, столь глубоко проникнутого воинственным духом классовой борьбы. Это, кстати, нашло отражение и в терминологии, которую применял Ленин, рассуждая о революционной партии. Организация революционеров не раз сравнивалась с элитарной военной организацией, членам которой как профессиональным солдатам революции предстояло встать во главе «мобилизованной армии» всего народа. Им следовало превратить каждую фабрику в «крепость», создать «армию рабочего класса», которая «все теснее и теснее будет смыкать свои ряды» и наконец двинется на штурм царизма в ходе «всенародного вооруженного восстания».
Рассуждения Ленина относительно необходимости иметь небольшую централизованную, состоящую из отборных кадров и действующую из подполья партийную организацию, кружили голову молодому грузинскому последователю, который не только ненавидел казенную Россию, но и воображал себя таким же борцом и победителем, каким был Коба. В статьях Джугашвили о партии военная образность проступала даже еще сильнее, чем у Ленина. В работе «Класс пролетариев и партия пролетариев» от 1 января 1905 г. он рисовал две сражающиеся России как «две большие армии», каждая со своим «передовым отрядом» в виде политической партии. Авангардом «армии пролетариев», по его словам, являлась социал-демократическая партия, у «армии буржуазии» – либеральная партия. Как он писал, пролетарская партия – это не философская школа и не религиозная секта, а «партия борьбы», которая «руководит борющимся пролетариатом». «Боевая группа руководителей», – говорилось далее, – должна быть по количеству своих членов гораздо меньше класса пролетариев, по своей сознательности и опыту стоять выше его и представлять собой сплоченную организацию. Только в таком случае партия-де может обеспечить необходимое руководство «пролетарской армией». Последняя фраза повторялась в статье многократно.
Ленинская концепция революционной партии не только соответствовала воинственному складу ума Джугашвили, но и способствовала возникновению нового и важного в психологическом отношении чувства групповой солидарности, ощущения принадлежности к сообществу избранных. Чтобы в полной мере оценить значение данного обстоятельства, следует вспомнить, что, сделавшись бунтарем против общественных порядков в Грузии на рубеже столетий, он конечно же, почувствовал себя очень одиноким, особенно после ухода из семинарии. Вполне возможно, что именно острая потребность в дружеском общении побудила его спровоцировать в 1899 г. исключение некоторых товарищей из семинарии (если, разумеется, принять на веру версию Верещака) и таким путем вынудить их стать революционерами. С основной социал-демократической группой Тифлиса он не ладил, а Ладо Кецховели в в январе 1900 г. переехал в Баку, чтобы избежать ареста тифлисской полицией. И хотя с приездом в город летом того же года ленинского эмиссара Виктора Курнатовского у Джугашвили появились новые контакты, все же создается впечатление, что у него не было какого-то определенного круга общения.
Мы уже отмечали склонность Джугашвили к изоляции. Она в известной мере проявилась еще в детстве и стала более очевидной в семинарии, хотя он, как видно, сохранил способность к дружбе. Ворошилов, который в 1906 г. во время Стокгольмского съезда проживал с Джугашвили в одной комнате, нашел его весьма общительным и вспоминал, что «у него были удивительно лучистые глаза, и весь он был сгустком энергии, веселым и жизнерадостным». Джугашвили удалось наладить довольно тесные отношения с целым рядом кавказских большевиков в первую очередь с Енукидзе и Орджоникидзе. Более того, он сумел, как мы знаем, создать семью.
Вместе с тем совершенно очевидно, что, несмотря на собственную квазиизоляцию, Джугашвили ощущал потребность в общении. Однако по причинам, указанным выше, а также потому, что с ним было трудно ужиться, данная потребность не была удовлетворена. Этим прежде всего объясняется то воодушевление с которым он воспринял ленинскую концепцию партии, как элитарной организации революционных руководителей, связанных взаимным доверием. В книге «Что делать?» Ленин выступил против принятого в немецкой социал-демократии гибкого правила, касавшегося партийного членства. В особых условиях России, утверждал он, в партию следует принимать не всякого, кто признает ее программу, а только того, кто также готов и способен работать в одной из партийных организаций, обычно как профессиональный революционер. В условиях нелегального существования Ленин считал такие демократические процедуры, как выборы партийного руководства, в принципе нецелесообразными. Вместо этого организация должна была основываться на «полном товарищеском доверии между революционерами». Если кто-то злоупотребит доверием, то для «избавления от негодного члена организация настоящих революционеров не остановится ни перед какими средствами». Кроме того, разве настоящий, не игрушечный демократизм не входил как часть в целое в это понятие товарищества?.
Ленин охотно признал, что существовавшая Российская социал-демократическая партия мало соответствовала нарисованной им идеализированной картине революционного братства. К концу своих рассуждений о боевой централистской организации он воскликнул: «Вот о чем нам надо мечтать!» Но имел ли право марксист мечтать, отрываясь от реальности? И как бы отвечая невидимому оппоненту, Ленин процитировал слова русского радикала 60-х годов прошлого столетия Дмитрия Писарева: «Разлад между мечтой и действительностью не приносит никакого вреда, если только мечтающая личность серьезно верит в свою мечту, внимательно вглядываясь в жизнь, сравнивает свои наблюдения со своими воздушными замками и вообще добросовестно работает над осуществлением своей фантазии. Когда есть какое-нибудь соприкосновение между мечтой и жизнью, тогда все обстоит благополучно».
Деятельная, дружная и сплоченная общность революционеров-единомышленников существовала лишь на бумаге. Но даже как сугубо теоретическая концепция она приобрела для Джугашвили большой смысл, ибо утоляла неудовлетворенную потребность в единении. Это был тот самый боевой союз, к членам которого он мог с гордостью причислить и себя. Неважно, что союз этот только складывался и что причислять себя к нему можно было пока лишь мысленно. Почему бы, по-настоящему, не поверить в мечту и не постараться превратить ее в реальность? Почему бы не представить себя принадлежащим к нарождающейся общности революционеров, которым предопределено повести армию пролетариев на триумфальную битву с царизмом?
Подобный ход мыслей Джугашвили подтверждает статья «Класс пролетариев и партия пролетариев». В ней он отстаивал большевистскую точку зрения в принципиальном споре (расколовшим партию надвое), относительно условий, которые давали право называться членом партии. Правильной он считал только «замечательную формулировку» Ленина. Партию следовало рассматривать как «организацию руководителей», а прием в члены – как ограниченную акцию, осуществляемую в интересах этой организации. Только «платонического принятия» партийной программы было недостаточно. Допустить в партию болтуна, готового на словах признать программу, было бы «осквернением святая святых партии». И далее: «До сегодняшнего дня наша партия была похожа на гостеприимную патриархальную семью, которая готова принять всех сочувствующих. Но после того, как наша партия превратилась в централизованную организацию, она сбросила с себя патриархальный облик и полностью уподобилась крепости, двери которой открываются лишь для достойных». Сравнение с крепостью упоминалось в статье неоднократно. «Мы должны, – говорилось в ней, – быть крайне бдительными и не должны забывать, что наша партия есть крепость, двери которой открываются лишь для проверенных». Ущербность формулировки меньшевика Мартова, касавшейся условий приема в члены партии, состояла якобы в том, что для него «партия – не крепость, а банкет, куда свободен доступ для всякого сочувствующего».
Образность данного изложения ленинской доктрины в гораздо большей степени раскрывает скорее мышление ученика, чем наставника. Джугашвили нашел у Ленина концепцию общности, отвечавшую его внутренним потребностям, и переработал ее на свой лад. Партию не следовало представлять как аморфную ассоциацию плохо организованных сторонников программы, нет, это – слаженный союз избранных по своей преданности и компетентности. Его можно было бы даже сравнить с религиозной общиной, ибо, по выражению Сталина, членство в партии – «святая святых». Так временами бывший семинарист незаметно для себя переходил на религиозную терминологию. Это наводит на мысль о том, что членство в партии революционеров он представлял как что-то похожее на принадлежность к церковной иерархии. Такое впечатление усиливало следующее заявление: «...только партийные комитеты могут достойным образом руководить нами, только они осветят нам путь в «обетованную землю», называемую социалистическим миром!». Но ведь партийная общность была прежде всего союзом борцов. Не банкетом и не гостеприимной семьей, а «крепостью», двери которой открывались только достойным и испытанным. Данная метафора перекликалась с более поздней, когда Джугашвили назвал партию «своего рода орденом меченосцев внутри государства Советского...». Сравнение соответствовало его представлению о партии, нашедшему выражение в выступлении в связи со смертью Ленина. Тогда он, в частности, сказал:
«Товарищи! Мы, коммунисты, – люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы – те, которые составляют армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин. Не всякому дано быть членом такой партии. Не всякому дано выдержать невзгоды и бури, связанные с членством в такой партии. Сыны рабочего класса, сыны нужды и борьбы, сыны неимоверных лишений и героических усилий – вот кто, прежде всего, должны быть членами такой партии».
Таковой оказалась ленинская «мечта» о партии, пропущенная через сознание и окрашенная эмоциями его грузинского апостола.

Как стать героем

Будучи подростком, Джугашвили нашел в Кобе тот образ, который соответствовал его потребности перевоплотиться в героя. Поступив в семинарию и встав на путь бунтовщика, он не перестал ощущать эту потребность. Иремашвили приписывает ему безграничное желание быть героем масс и даже высказывает мысль, что Джугашвили отверг христианского бога именно потому, что сам мнил себя богоподобной личностью. Как бы там ни было, а он, бесспорно, был человеком с легкоранимым самолюбием и воспринимавшим себя чересчур серьезно. Как говорилось выше, об этом свидетельствует и закрепившаяся за ним в семинарии репутация «обидчивого характера», с несвойственной грузинам неспособностью воспринять шутку в свой адpec. В последующем это находит подтверждение в стихотворениях, написанных им вскоре после поступления в семинарию. Особенно примечательной является повторяющаяся тема великой «надежды».
Иллюстрацией могут служить следующие строфы, взятые из двух различных поэм, которые он опубликовал в «Иверии» в 1895 г. под псевдонимами И. Дж-швили и Сосело:

...И этою надеждою томимый,
Я радуюсь душой и сердце бьется с силой
Ужель надежда эта исполнима,
Что мне в тот миг, прекрасная, явилась?

И знай, – кто пал, как прах, на землю,
Кто был когда-то угнетен,
Тот станет выше гор великих,
Надеждой яркой окрылен.

В той мере, в какой эти стихи в состоянии что-то рассказать о сокровенных мыслях поэта в момент их сотворения, они говорят о растущем честолюбии и страстном желании славы.
Джугашвили представлял себе революцию полем, на котором добывается слава. Некоторые книги, прочитанные в начале пребывания в семинарии, вне всякого сомнения еще больше подхлестнули его воображение. В книге В. Гюго «93-й год», которую он предположительно прочел до или после конфискации ее инспектором Гермогеном, Великая Французская революция разворачивается в виде грандиозной битвы противостоящих друг другу армий, как сага о героизме и подвигах. В галерее революционных героев романа главной фигурой представал бывший священник Симурдэн. Гюго писал, что в нем жили два человека – «один с нежной душой, а другой – мрачной», что «он носил в себе абсолют». Мятежный семинарист, которому уже не составляло особого труда вообразить себя таким священником, должно быть, с интересом прочитал следующий абзац с характеристикой этого героя:
«Он был праведник и сам считал себя непогрешимым. Никто ни разу не видел, чтобы взор его увлажнили слезы. Вершина добродетели, недоступная и леденящая. Он был справедлив и страшен в своей справедливости. Для священника в революции нет середины. Превратности революции могут привлечь к себе священника лишь из самых низких либо из самых высоких побуждений; он или гнусен или велик. Симурдэн был велик, но это величие замкнулось в себе, ютилось в недосягаемых кручах, в негостеприимно мертвенных сферах: величие, окруженное безднами. Иные горные вершины бывают так зловеще чисты».
Будучи уверенным в том, что революционный строй должен быть безжалостно суровым по отношению к тем, кто не защищает новый порядок, а также к тем, кто является представителем старого, Симурдэн осуждает на казнь своего бывшего ученика, доблестного молодого революционного командира Говэна, отпустившего на свободу несколько взятых в плен врагов революции. Он поступает так, несмотря на то что Говэн единственный во всем мире человек, который ему по-настоящему дорог. Симурдэн руководит казнью, а затем лишает себя жизни выстрелом из пистолета.
Какое бы глубокое впечатление ни произвел на Джугашвили священник, вступив на революционный путь, он остался верен своему прежнему прообразу героя и избрал партийную кличку Коба. Самые первые свои статьи он подписывал «Коба» и «Ко». Позднее этот псевдоним или его начальная буква присутствовала в таких известных комбинациях, как Коба Иванович, К. Ко и К. Като. Не отказался Джугашвили от него и тогда, когда примерно в 1910 г. взял партийную кличку Сталин я «К» или «Ко» продолжали появляться в качестве инициалов. В революционном движении он приобрел известность как «Коба Сталин». Письмо, посланное Ленину в 1915 г. из сибирской ссылки он пометил: «Ваш Коба». В 1917 г. он все еще подписывался «К. Сталин», а свои настоящие инициалы он начал использовать только после Октябрьской революции, указывая в документах: «Народный комиссар И. Сталин».
Нет ничего удивительного в том, что он вступил в революционное движение, воображая себя Кобой. У Казбеги Коба – отважный воин, защищавший униженных и угнетенных от притеснителей (тот факт, что последними были главным образом русские, имел второстепенное значение). И как мы уже видели, для Джугашвили революционное движение представляло собой прежде всего борьбу с классом угнетателей. Следовательно, быть одновременно и Кобой и революционером-марксистом становилось возможным. Еще естественнее это выглядело после знакомства с ленинским учением о партии, как о всероссийском союзе опытных и преданных борцов с царизмом. Разве отряд воинов, например Шамиля, не был прообразом революционной партии? Разве не требовался теперь молодой неустрашимый боец, способный взять на себя роль Кобы? Прочитав «Что делать?» Джугашвили больше не сомневался в том, что Ленин мечтал о выдвижении «из наших революционеров социал-демократических Желябовых, из наших рабочих русских Бебелей, которые встали бы во главе мобилизованной армии и подняли весь народ на расправу с позором и проклятием России». Для марксиста Кобы это прозвучало как боевой призыв, и полный нетерпения Джугашвили записался в ленинский революционный отряд.
В Ленине он нашел нового, достойного подражания героя, который определил всю его дальнейшую жизнь. Джугашвили видел в Ленине великого и бесстрашного борца, который зовет пролетарскую Россию на борьбу с Россией буржуазной и сам идет во главе первой. В речи перед кремлевскими курсантами в 1924 г. он вспоминал, что в 1903 г. Ленин казался ему не просто одним из руководителей партии, а необыкновенным человеком. «Когда я сравнивал его с остальными руководителями нашей партии, – сказал Сталин, – мне все время казалось, что соратники Ленина – Плеханов, Мартов, Аксельрод и другие – стоят ниже Ленина целой головой, что Ленин в сравнении с ними не просто один из руководителей, а руководитель высшего типа, горный орел, не знающий страха в борьбе и смело ведущий вперед партию по неизведанным путям русского революционного движения».
То, что он думал действительно так, подтверждают написанные в 1904 г. письма из Кутаиси, в которых Джугашвили не только отличает Ленина от Плеханова, Аксельрода и других, но и называет своего героя орлом. На него произвела впечатление та твердая решимость, с которой Ленин отстаивал свои взгляды. «Человек, стоящий на нашей позиции, – писал Джугашвили своему другу Давиташвили, – должен говорить голосом твердым и непреклонным. В этом отношении Ленин – настоящий горный орел».
Такая витиеватая кавказская образность наводит на мысль о том, что в тот период Коба видел в Ленине Шамиля на социал-демократический лад. Дальнейшие высказывания Сталина перед кремлевскими курсантами только подтверждают это предположение. Относительно первой встречи с Лениным на Таммерфорсской конференции в 1905 г. он рассказал: «Я надеялся увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного. Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных». Его разочаровало и то, что Ленин, не появился, как и подобает «великому человеку», попозже, а пришел раньше и запросто беседовал «с самыми обыкновенными делегатами конференции». Лишь впоследствии он будто бы понял, что эта простота и скромность, это стремление остаться незаметным или по крайней мере не бросаться в глаза и не подчеркивать свое высокое положение представляли собой «одну из самых сильных сторон Ленина, как нового вождя, новых масс, простых и обыкновенных масс, глубочайших «низов» человечества».
Столь пристальное наблюдение за поведением Ленина в тот момент, несомненно, говорит о страстном желании молодого Джугашвили брать пример со своего героя. Ленин в глазах Джугашвили был истинным революционным руководителем, каким и ему хотелось бы стать в меру собственных способностей. На Кавказе Джугашвили прослыл «вторым Лениным», и не только потому, что настойчиво отстаивал ленинские позиции, но еще и потому, что копировал ленинский метод аргументации и стиль изложения. Арсенидзе, который в те годы хорошо знал Джугашвили, оставил следующее заслуживающее внимание свидетельство: «Он преклонялся перед Лениным, боготворил Ленина. Он жил его аргументами, его мыслями, копировал его бесподобно, настолько, что мы в насмешку называли его «левой ногой Ленина». Не исключено, что идентификация с Лениным повлияла на решение Джугашвили избрать партийной кличкой фамилию «Сталин». Не в пример таким революционным псевдонимам, как Троцкий, Каменев, Зиновьев и Молотов, псевдоним Сталин был созвучен конспиративной фамилии Ленин.
Преклонение Джугашвили перед Лениным нисколько не шло вразрез с его честолюбием и самолюбованием. Напротив, оно усиливало эти черты. Во-первых, Ленин был живым примером возможности достижения на поприще революционной политики высокого положения. Во-вторых, Ленин убедительно доказывал, что в этой сфере было достаточно места не только для одного гиганта. Он ведь призывал других встать рядом с ним во главе движения и разделить славу победы, а в книге «Что делать?» подробно излагал мысль о том, что социал-демократия нуждается в таких же «корифеях», которых выдвинуло из своей среды народническое движение 70-х годов прошлого столетия. Для Ленина партийное членство было синонимично руководству массами. По его словам, «идеалом» социал-демократа являлся не секретарь тред-юниона, а «народный трибун», умевший откликаться на все и всякие проявления произвола и гнета, владеющий искусством конспирации, закаленный в житейских невзгодах и трудностях. Так почему бы не завоевать себе видное место рядом с горным орлом? Почему бы не стать товарищем Ленину, его правой рукой, вторым «я», Лениным II?
Мы не знаем, выразил ли Джугашвили свои размышления именно такими словами. Однако, настойчиво подчеркивая в ранних работах тему революционного героизма, он тем самым показал, что его мысли устремлялись в данном направлении. В 1910 г. в приветственной статье, посвященной 70-летнему юбилею вождя немецкой социал-демократии Августа Бебеля, Джугашвили писал: «Кто не знает Бебеля, маститого вождя германских рабочих, когда-то «простого» токаря, а теперь знаменитого политического деятеля, перед критикой которого, как перед ударами молота, не раз отступали «коронованные особы», патентованные ученые, слову которого, как слову пророка, внимает многомиллионный пролетариат Германии?» Затем он поведал о том, как Бебель вышел из «рабочих низов», чтобы превратиться в «великого борца всемирного пролетариата», и добавил, что только марксизм мог обеспечить широкий простор кипучей натуре Бебеля, неутомимо рвущегося к разрушению старого, гнилого, капиталистического мира. И в заключение он, явно имея в виду ленинскую мечту о выдвижении «из наших рабочих русских Бебелей», заявил: «Да послужит он примером для нас, русских рабочих, особенно нуждающихся в Бебелях рабочего движения». Ранее в статье, посвященной памяти умершего товарища Г. Телия, прозвучала похожая нота. Воздав должное этому «апостолу марксизма (большевизма)», которого отличали неиссякаемая энергия, глубокая любовь к делу, геройская непреклонность и апостольское дарование, Джугашвили продолжал: «Только в рядах пролетариата встречаются такие люди, как Телия, только пролетариат рождает таких героев, как Телия, и тот же пролетариат постарается отомстить проклятому строю, жертвой которого пал наш товарищ – рабочий Г. Телия». В обеих статьях Джугашвили писал о лицах такого же низкого происхождения, как и он сам, которые, идя различными путями, стали революционными героями. Примечательно также и то, что, по его мнению, главная миссия революционного героя – мстить. Статья о Г. Телия была подписана псевдонимом Ко.
Совершенно ясно, что убедительная сила политической аргументация Ленина была не единственным фактором, способствовавшим превращению Джугашвили в пылкого ленинца. Здесь сказалась и ощущавшаяся молодым бунтарем потребность в психосоциальной идентификации. Он не только заимствовал у Ленина концепцию общности, которая помогала вести одинокую жизнь партийного подпольщика и изгоя; в то же самое время он создал концепцию самого себя, которая гармонировала как с потребностью в самоидеализации, так и с его антисоциальной социальной ролью революционера. Ленинизм утвердил его как Кобу, народного героя – мстителя и одновременно открыл возможность стать членом братства профессиональных борцов с существующим государственным строем, братства, названного Лениным «партией». Ленинизм, таким образом, помог ему смоделировать для себя величественный образ благородного революционера. В лице Ленина он дал Джугашвили высокочтимого вождя, живой пример вершины той славы, на которую он сам мог бы подняться как товарищ по оружию этого вождя. Не удивительно, что Джугашвили сделался самым ревностным сторонником Ленина на Кавказе и старался, где только возможно, во всем подражать своему герою. Теперь у него был внутренний компас, которым он будет стараться руководствоваться до конца дней своих.

Смена национальности

Все это самым решающим образом повлияло на национальные чувства Джугашвили, серьезно ослабив духовную связь с грузинским народом. И вовсе не потому, что партия, в которую он вступил, называлась Российской социал-демократической рабочей партией. В конце концов, в ней было много других грузин, которые тем не менее не перестали чувствовать себя грузинами. В случае с Джугашвили столь разительные последствия партийного членства объясняются прежде всего его отождествлением со своим героем – Лениным. Горный орел был не только великоросом, но и ярчайшим примером истинно русского революционера-интеллигента. Походить на него значило, помимо прочего, сделаться русским. Для этого Джугашвили располагал нужными языковыми предпосылками. Хотя по-русски он говорил с грузинским акцентом, сам язык, однако, уже не был для него чужим. Ко времени переезда в 1907 г. в Баку он владел русским настолько, что свободно писал на нем статьи и использовал в качестве разговорного языка. Таким образом, чтобы стать русским, требовалось, в сущности, только начать рассматривать себя таковым и духовно порвать с собственной грузинской натурой.
И если сделать первое Джугашвили побудило стремление к идентификации с Лениным, то пойти на второе его заставили совсем иные чувства. Как мы уже знаем, Джугашвили перессорился со многими видными грузинскими социал-демократами и в партийных кругах Грузии заслужил репутацию человека с трудным и скандальным характером. На грузинской революционной арене не имели успеха ни он сам, ни социал-демократическое течение, к которому он примыкал. В том, что Грузия ни ему, ни большевизму не раскрыла объятий, Джугашвили не был склонен винить ни себя, ни большевизм, а саму Грузию. Он, по-видимому, объяснял это ее относительной отсталостью. Так, манера сопоставления Тифлиса и Баку в одном из «Писем с Кавказа» в 1910 г. кое-что говорила как о его чувствах, так и об этих городах. Баку он с восхищением рисовал пульсирующим центром нефтяной промышленности, где твердая классовая позиция большевиков находила живой отклик у рабочих. А вот Тифлис, где было всего около 20 тыс. промышленных рабочих (то есть меньше, чем солдат и полицейских), представлял интерес лишь «как административно-торговый и «культурный» центр Кавказа». Отдаленность от крупных рынков России, по его словам вечно живых и бурлящих, накладывала на Тифлис отпечаток застойности, а отсутствие острых классовых столкновений, свойственных крупным промышленным центрам, превращало его в «нечто вроде болота, ждущего толчка извне». В самих этих строках и между ними проступало этакое пренебрежение, как будто автор уже отмахнулся от Грузии, считая ее с революционной точки зрения провинциальным захолустьем. В них также отразилось благоговение перед всем величественным, которое по всем признакам, вероятно, наложило свой отпечаток на подсознание Джугашвили. Отождествить себя с Россией означало сделать полем своей революционной деятельности не какую-то маленькую Грузию, а всю огромную империю, занимавшую шестую часть земного шара. В то время для ощущения исторического предначертания ему большего и не требовалось. Будущему проповеднику социализма в одной, отдельно взятой стране, взиравшему на происходящие события из Баку 1910 г., эта гигантская страна казалась адекватной самым высоким устремлениям.
Говоря о концепции, которая сложилась у Джугашвили о самом себе как большевике, не следует упускать из виду и классовый компонент. Отдельные места в его статьях того времени полны чувства гордости за большевиков – подлинно пролетарскую фракцию социал-демократической партии. Вернувшись в 1907 г. с Лондонского партийного съезда, он сообщил в русской газете «Бакинский Пролетариат», что среди большевистских делегатов было больше фабрично-заводских рабочих, чем среди меньшевистских. Затем он писал:
«Очевидно, тактика большевиков является тактикой крупно-промышленных пролетариев, тактикой тех районов, где классовые противоречия особенно ясны и классовая борьба особенно резка. Большевизм – это тактика настоящих пролетариев. С другой стороны, не менее очевидно и то, что тактика меньшевиков является по преимуществу тактикой ремесленных рабочих и крестьянских полупролетариев, тактикой тех районов, где классовые противоречия не совсем ясны и классовая борьба замаскирована. Меньшевизм – это тактика полубуржуазных элементов пролетариата».
А в следующий момент Джугашвили заявил, что фракция настоящих пролетариев является также фракцией истинных русских. Анализируя национальный состав делегаций, он подчеркнул, что в то время, как среди 85 меньшевистских делегатов большинство принадлежало евреям, за которыми следовали грузины, затем русские, подавляющее большинство из 92 делегатов-большевиков были русскими, далее (по численности) шли евреи, грузины и т.д. Джугашвили привел шутливые слова большевика Алексинского, заметившего, что меньшевики – «еврейская фракция», а большевики – «истинно русская» и что не мешало бы большевикам «устроить в партии погром. Если судить по тому, насколько грубо он подошел к столь деликатной теме и как без всякого смущения повторил антисемитское высказывание Алексинского, то можно поверить Арсенидзе, который вспоминал следующие слова Джугашвили, обращенные к грузинским рабочим Батума в 1905 г. «Ленин, – говорил Коба, – возмущен, что бог послал ему таких товарищей, как меньшевики! В самом деле, что это за народ! Мартов, Дан, Аксельрод – жиды обрезанные. Да старая баба В. Засулич. Поди и работай с ними. Ни на борьбу с ними не пойдешь, ни на пиру не повеселишься. Трусы и торгаши!».
Так через большевизм Джугашвили влился в русскую нацию. Вслед за осознанием самого себя как революционера, сторонника Ленина и члена «истинно русской» фракции, пришло ощущение принадлежности к русской нации. Возможно, поэтому он избрал партийной кличкой фамилию Иванович, под которой участвовал в партийных съездах в Стокгольме (1906) и Лондоне (1907). Выбирая в качестве псевдонима фамилию Сталин (под которой он и приобрел широкую известность), Джугашвили, несомненно, понимал, что она не только ассоциировалась с представлением о человеке из стали и напоминала фамилию Ленин, но и звучала совсем по-русски.
Поскольку у него, как члена российской пролетарской партии, вновь обретенное чувство тождества с русскими сливалось с сознанием классовой принадлежности, он не ощущал необходимости совсем отказаться от своего грузинского естества. В статье «Как понимает социал-демократия национальный вопрос», опубликованной в сентябре 1904 г. в газете «Пролетариатис Брдзола», Джугашвили, указав на то, что социал-демократическая партия назвала себя российской, а не русской. Пояснил, что этим она хотела продемонстрировать собственное стремление собрать под своим знаменем не только русских пролетариев, но и пролетариев всех национальностей России и что, следовательно, она примет все меры для уничтожения воздвигнутых между ними национальных перегородок. Поэтому партия считает, продолжал будущий народный комиссар по делам национальностей, что «национальные интересы» и «национальные требования» не имеют особой цены и достойны внимания лишь настолько, насколько они двигают вперед классовое самосознание пролетариата, его классовое развитие.
Статью отличало жесткое осуждение грузинского национализма во всех его проявлениях. Критика начиналась с полемики с группой националистически настроенных грузинских радикалов, которые незадолго до этого конституировались в партию социал-федералистов. Через издававшуюся в Париже газету «Сакартвело» новая партия требовала не только национальной автономии Грузии в пределах империи, но и автономии грузинской партии в рамках социалистического движения. Джугашвили с сарказмом отметил, что грузинский национализм, пройдя дворянский и буржуазный этапы, теперь опять выходил на политическую сцену, обрядившись в пролетарские одежды. Он бичевал выдвигавшуюся грузинскими социал-федералистами и Армянской социал-демократической рабочей организацией идею разделения революционного движения в Российской империи на самостоятельные национальные партии, объединенные в союз, и обвинил эти группировки в том, что они подражают Всеобщему еврейскому рабочему союзу. В каждой строке этой первой статьи Джугашвили по национальному вопросу отчетливо проступало отвращение, которое он теперь испытывал к грузинскому национализму.
К причинам, объясняющим его стремление отождествить себя с русской нацией, необходимо добавить и еще кое-что. Мы видели, как этот оказавшийся в неблагоприятных условиях, но одаренный ребенок, единственный из четырех детей оставшийся в живых, рос, веря в свое предназначение. Отметили, что он прямо-таки жаждал будущего триумфа и страшно боялся оказаться битым. И эти два чувства были в тесной взаимосвязи. В русском, как, впрочем, и в английском, языке слово «побить» имеет двоякое значение: отколотить или подвергнуть телесному наказанию, а также выиграть или победить. В решимости Джугашвили никогда не быть битым отразилось не только стремление по возможности избегать телесных наказаний или нежелание оказаться среди слабых (ибо слабость в чем-либо – это повод для наказания), но сильная потребность подтверждать свое превосходство, всегда быть на стороне победителей, страх перед поражением в борьбе, которая, как он понял, составляет главное содержание жизни. В упомянутой выше статье он писал, что «целью всякой борьбы является победа».
С этой точки зрения замена первоначальной идентификации с Грузией последующим отождествлением с Россией символизировала для Джугашвили переход со стороны, обреченной историей на поражение, на сторону будущих победителей. Слабую из-за своих небольших размеров, несчастную Грузию (неизменную жертву многовекового соперничества могучих соседей) в прошлом неоднократно били (в обоих смыслах), и она являлась объектом чужеземного господства – персидского, турецкого и, наконец, русского. Из того, что он узнал из прошлого, из собственного опыта в училище и семинарии Джугашвили не мог не прийти к выводу, что Грузия принадлежала к неудачникам истории, постоянно терпевшим поражение. Россия же, с другой стороны, сколько бы ее ни били в прошлом (трудно, правда, сказать, насколько глубоко Джугашвили сумел к тому времени ознакомится с историей России), стала по территории самой большой страной мира, великой державой, вероятным победителем грядущих исторических битв. Подобные размышления сами по себе не могли обусловить психологическую перемену национальной принадлежности, но они во многом способствовали процессу его русификации, начавшемуся под влиянием Ленина и большевизма. Тот факт, что Джугашвили не просто отбросил свою национальную принадлежность, а энергично ее отверг, придает высказанному предположению дополнительную убедительную силу. Как видно, в какой-то мере он испытывал известную враждебность к Грузии именно из-за ее кажущейся незначительной роли в революционном движении России. Эта неприязнь не исчезла и позже, что, пожалуй, объясняет его жесткую политику в отношении Грузии в начале 20-х годов, когда он занимал пост народного комиссара по делам национальностей. Это также нашло выражение в одном из выступлений в 1923 г., когда он с сарказмом отозвался о «некотором куске советской территории, называемом Грузией».
В известной мере презрительное отношение ко всему небольшому и слабому явилось причиной антисемитизма Джугашвили, который к концу жизни перерос в манию. Ведь евреи – это разбросанный по всему свету народ без собственной территории, нередко (особенно в России) объект погромов и преследований. Поскольку евреи были постоянно биты, он не мог относиться к ним с уважением, а сострадание он чувствовал, по-видимому, редко, если вообще когда-нибудь. Поэтому он с такой готовностью повторил грубую шутку Алексинского об «еврейской фракции, и целесообразности погрома в партии».
Следует отметить, что резкое неприятие Лениным казенной России и всего связанного с ней позволило Джугашвили с большей легкостью обрести тождество с русской нацией. В ленинском мировоззрении существовало две России: одна, которую не только можно, но нужно было ненавидеть, и рядом с ней другая, которая звала к участию в классовой борьбе. Это позволяло грузинскому апостолу сменить национальную принадлежность, не отказываясь от приобретенных в детстве антирусских настроений. Теперь дело сводилось лишь к тому, чтобы выразить их через марксистские понятия. Он отождествлял себя в тот ранний период не с Россией – государством, а с Россией – буревестником революции. Идентификация с государством наступит позже.
Следует добавить, что, избрав Ленина в качестве объекта преклонения и подражания, Джугашвили, однако, занял позицию, не лишенную определенной двойственности. Ведь часто бывает, что мы бессознательно испытываем чувство соперничества или ревности по отношению к тому самому человеку, которым восхищаемся и с которого берем пример. Возникновение подобных чувств тем более вероятно, если, как в нашем случае, соответствующий персонаж отождествляет себя с более старшим по возрасту лидером движения, вождем и хотел бы подняться выше. Поэтому, как мы еще увидим, идентификация Джугашвили с Лениным вовсе не исключала трения и конфликты между ними в будущем.