На роль большевистского лидера

В партийном подполье

С того самого момента, когда Сталин покинул семинарию, он всю свою жизнь посвятил марксистскому движению. Единственным занятием стала революционная политика, и ему пришлось перенести свою долю тягот тюремного заключения и ссылки, то есть в полной мере разделить обычную участь людей этой опасной в России профессии. Вместе с тем в революционной карьере Сталина того периода не было ничего выдающегося. Более десяти лет он оставался провинциальным революционным функционером в своем родном Закавказье и не мог похвастаться ни эффектными, направленными против самодержавия подвигами, ни значительными трудами (до 1913 г.), которые помогли бы формировать большевизм, как идеологическое течение. Он принадлежал к партийным «практикам»: организаторам, конспираторам, пропагандистам и газетчикам.
Поскольку на первых порах революционная деятельность Сталина ничем особенным не блистала, встает законный вопрос: каким образом он смог подняться до поста члена Центрального Комитета большевиков? Разумеется, никто не избирал Сталина «заочно» на Пражской конференции большевиков в январе 1912 г., как позднее уверяли сталинистские историки партии, его кооптировал уже избранный ЦК. И это произошло по инициативе Ленина. Почему же он посчитал Сталина достойным стать членом столь влиятельного круга большевистских лидеров?
Мы уже упоминали, возможно, не лишенную достоверности историю о том, при каких обстоятельствах Ленин в конце 1904 г. впервые обратил внимание на Сталина. Тогда проживавшие в Лейпциге друзья переслали Ленину полученные из Кутаиси восторженные письма Сталина. В ответном послании Ленин назвал грузинского автора «пламенным колхидцем». Прямая переписка началась в мае 1905 г., когда Сталин, будучи членом Кавказского союзного комитета, информировал Ленина о степени влияния большевиков и меньшевиков в партийных организациях Закавказья. Тем временем в полемике с грузинскими меньшевиками он зарекомендовал себя усердным учеником Ленина. В брошюре «Коротко о партийных разногласиях», отпечатанной весной 1905 г. в Авлабарской подпольной типографии Тифлиса на грузинском, армянском и русском языках, Сталин атаковал Жордания за критику взглядов, изложенных Лениным в «замечательной книге» под названием «Что делать?». Спор разгорелся в основном вокруг утверждения Ленина о том, что революционное сознание (в отличие от тред-юнионистского) должно быть внесено в рабочий класс организованной социал-демократией извне. Используя цитаты из произведения Карла Каутского, Маркса и Энгельса, Сталин решительно отстаивал ту точку зрения, что, вопреки утверждениям Жордания позиция Ленина нисколько не противоречила марксизму, а полностью согласовывалась с учением Маркса. В июле Крупская написала из-за границы в Тифлис и просила выслать несколько экземпляров брошюры; отсюда можно предположить, что Ленину о ней сообщили. В августе Сталин вновь вернулся к предмету спора в полемической статье, написанной в ответ на критику Жордания упомянутой выше брошюры. Эта статья так понравилась Ленину, что в рецензии на нее, опубликованной в русском издании грузинской газеты, ранее напечатавшей статью, он с особой похвалой отозвался о работе Сталина и отметил «прекрасную постановку вопроса о знаменитом “внесении сознания извне”».
Какое впечатление произвел Сталин на Ленина, когда они впервые встретились на Таммерфорсской конференции в конце 1905 г., – не известно. Но на Стокгольмском съезде в 1906 г. оно, вероятно, было совершенно определенным (хотя и не совсем приятным). На заседании, на котором председательствовал Ленин, Сталин, выступая в прениях по аграрному вопросу, не поддержал ни ленинскую концепцию национализации земли, ни меньшевистский план ее муниципализации, а высказался за конфискацию помещичьих земель и распределение их среди крестьян. Такую позицию одобрило большинство делегатов-большевиков, но не съезд в целом. Весьма вероятно, что, несмотря на разногласия по обсуждавшемуся вопросу (а возможно, именно благодаря им), Ленин в тот момент пришел к выводу, что в Ивановиче (псевдоним Сталина на съезде) он приобрел энергичного и острого на язык сторонника, которого не следовало упускать из виду.
Подобная реакция была тем более понятна в связи с таким важным обстоятельством, как неудачи большевиков в Грузии. Мы уже отмечали в одной из предшествующих глав, что после революции 1905 г. грузинские меньшевики стали господствующей социал-демократической фракцией. Таким образом, Сталин оказался в выгодной позиции одного из немногих видных грузинских социал-демократов, исповедовавших большевизм. Помимо этого, он доказал, что может быть полезным большевикам в роли закулисного организатора «экспроприаций», проведенных во время и после событий 1905 г. в Закавказье. В результате Сталин, должно быть, зарекомендовал себя в глазах Ленина надежным подпольщиком, которому без раздумья можно было доверить весьма деликатные секретные задания большой важности.
Такой человек мог быть совершенно уверенным в том, что в условиях кризиса, который переживала партия с 1907 по 1912 г., он займет подобающее положение среди сторонников Ленина. В период реакции партийная казна почти опустела. После революции 1905 г. повсюду распространились уныние, апатия и политическая пассивность. Из-за того что многие прежние активисты покинули партию, а большинство из тех, кто выражал готовность продолжать работу, было арестовано, партия практически распалась. Летом 1909 г. в России действовало не более 5 – 6 большевистских подпольных комитетов Тем временем часть партийцев, которых Ленин с презрением окрестил «ликвидаторами», высказалась против воссоздания нелегальной партии, считая, что в сложившихся условиях социал-демократам нужно сосредоточить внимание на использовании существующих ограниченных возможностей для легальной деятельности, например в Думе. То было время, когда Ленин ощутил острую потребность в людях, абсолютно преданных революционному делу и идее нелегальной партии как его организующего инструмента, – то есть в людях, подобных Сталину, которые в короткие промежутки между арестами и ссылками продолжали работать в сохранившихся подпольных организациях и готовиться к новому революционному подъему. В своих статьях, публикуемых уже в партийных органах, которые издавались на русском языке и которые читал Ленин, Сталин твердо отстаивал ортодоксальную революционную политику. Возможность сделать партию как можно более легальной и в то же время отказаться от революционных требований, писал он в газете «Бакинский пролетарий» в августе 1909 г., означало бы похоронить партию, а не обновить ее. Для преодоления партийного кризиса было необходимо, во-первых, покончить с оторванностью от широких масс и, во-вторых, связать воедино партийную деятельность местных организаций на общенациональной основе. И, говоря словами Ленина, автора «Что делать?», Сталин заявил, что лучшим средством для достижения этой цели явилась бы общерусская партийная газета. Правда, в отличие от Ленина он настаивал на том, чтобы такая газета выходила в самой стране, а не за рубежом, поскольку заграничные партийные органы, «стоящие вдали от русской действительности», были якобы не в состоянии выполнить объединительные функции.
Закаленный профессиональный революционер, безусловно преданный большевик, кругозор которого ограничивался партийными делами, а подпольная деятельность представляла родную стихию, Сталин был слишком ценным работником, чтобы Ленин мог его игнорировать. Да Сталин и не позволял, чтобы его игнорировали. В проекте создания издающегося в России партийного органа улавливался намек на самовыдвижение Сталина в качестве редактора; этот пост он в самом деле занял, когда три года спустя в Петербурге была основана газета «Правда». В подготовленной Сталиным резолюции от 22 января 1910 г. Бакинский комитет не только повторил предложение относительно общерусского партийного органа, но и потребовал «перемещения (руководящего) практического центра в Россию». В письме, отправленном Сталиным в конце 1910 г. из Сольвычегодска за границу, скрытая претензия на включение в подобный практический центр переросла в открытое домогательство. Адресованное некоему товарищу Семену, оно, однако, совершенно недвусмысленно предназначалось Ленину, которому в самом начале письма Сталин передавал горячий привет. Сталин доказывал настоятельную необходимость образования в России центральной координирующей группы, которую можно было бы назвать «русской частью Цека» или «вспомогательной группой при Цека», и тут же предлагал свои услуги после окончания оставшихся шести месяцев ссылки или при необходимости раньш. Возможно, что предложению придал дополнительный вес тот факт, что в это время Сталина назначили «агентом ЦК», то есть разъездным функционером, который поддерживал связь с местными партийными организациями и давал им указания от имени большевистского центра. Во всяком случае, когда фракция большевиков в 1912 г. на Пражской конференции преобразовалась в самостоятельную партию, Центральный Комитет, состоявший теперь из одних большевиков, не только кооптировал Сталина, но и избрал его одним из четырех членов Русского бюро, созданного для руководства партийной работой в России. И вполне возможно, что Ленин ввел Сталина в Центральный Комитет именно затем, чтобы он мог стать членом этого вспомогательного органа, на сформировании которого Сталин постоянно настаивал.
И все-таки, по-видимому, Ленин одобрял не все из того, что делал молодой революционер, которого он рекомендовал на столь высокие посты. Ленин, в частности, узнал о некоторых письмах Сталина, в которых тот отзывался о событиях в эмигрантских кругах в вызывающей, по мнению Ленина, манере. В письме, посланном в июне 1908 г. проживавшему в Швейцарии Михе Цхакая, Сталин назвал философскую полемику Ленина с группой Богданова о махизме («эмпириокритицизме») «бурей в стакане воды» и заявил, что у махизма есть «хорошие стороны». Богданов являлся лидером группы партийных интеллигентов, пытавшихся заменить марксистскую философию теорией познания, частично выведенной из учения Эрнста Маха. Спустя некоторое время после выхода в свет книги «Материализм и эмпириокритицизм» в письме, посланном некоему М. Торошелидзе (также проживавшему в Швейцарии), Сталин, высоко оценивая книгу и называя ее компендиумом материалистической эпистемологии, одновременно с похвалой отозвался о Богданове, который указал на «отдельные промахи Ильича» и верно заметил, что «материализм Ильича во многом отличается от такового Плеханова, что вопреки требованиям логики (в угоду дипломатии?) Ильич старается затушевать...» Затем 24 января 1911 г. Сталин пишет из Сольвычегодска Владимиру Бобровскому: «О заграничной «буре в стакане воды», конечно слышали: блок Ленина – Плеханова с одной стороны, и Троцкого – Мартова – Богданова, с другой. Отношение рабочих к первому блоку насколько я знаю благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно; “пусть мол лезут на стену, сколько их душе угодно; а по нашему, кому дороги интересы движения, тот работай, остальное же приложится”».
Посещая летом 1911 г. партийную школу во Франции, Орджоникидзе от Ленина слышал, что его внимание привлекли и сильно раздосадовали письма Сталина. Однажды прогуливаясь с Орджоникидзе по Парижу, Ленин внезапно спросил его, известно ли ему выражение «заграничная буря в стакане воды». Орджоникидзе, который знал о письмах и сразу же понял, куда Ленин клонит, пытался защитить грузинского товарища и друга, однако Ленин продолжал: «Говорите – «Коба наш товарищ», дескать большевик, не перемахнет. А что непоследователен, на это закрываете глаза? Нигилистические шуточки «о буре в стакане воды» выдают незрелость Кобы как марксиста». Затем, смягчая упрек, Ленин сказал, что у него сохранились о Сталине самые хорошие воспоминания, и похвалил некоторые из его ранних посланий из Баку, особенно прошлогодние «Письма с Кавказа».
Учитывая тот факт, что Орджоникидзе в скором времени предстояло вернуться в Россию, очень возможно, что Ленин воспользовался подходящим случаем для того, чтобы довести до сведения Сталина свое неудовольствие по поводу последних писем. Не исключено, что Ленин тем самым желал расчистить путь к совместной работе с человеком, которого он считал весьма ценным для движения, хотя и незрелым марксистом.

Теоретик национального вопроса

Вскоре после кооптации Сталина в новый полностью большевистский Центральный Комитет, его взаимоотношения с Лениным на политическом поприще скрепила совместная работа над национальным вопросом. Когда Сталин в ноябре 1912 г. прибыл в Краков, чтобы посоветоваться относительно партийных дел, Ленина уже сильно занимал этот вопрос. В том же месяце Ленин написал статью, в которой категорически возражал против, как он сказал, «приспособления социализма к национализму» и против превращения партии в «австрийскую федерацию». Здесь имелась в виду ситуация в Австрийской социал-демократической партии, которая с годами из единой партии преобразовалась в федеративный союз национальных социал-демократических групп (немецкой, чешской, польской, русинской, итальянской и южнославянской). Ленин опасался, что подобные тенденции возобладают и в России, где социал-демократическая партия с самого начала мыслилась как нефедеративный союз рабочих всех национальностей Российской империи. На практике, однако, известной автономией в рамках российской партии обладал Еврейский рабочий союз (в 1906 г. вернувшийся в лоно партии) и социал-демократические организации Польши, Латвии и Литвы, которые, как указывалось в одной из резолюций Пражской конференции большевиков, навязывали партии «федерацию худшего типа». И вот в 1912 г. определенные социал-демократические круги, прежде всего бундовцы и грузинские меньшевики, попытались заставить российскую партию одобрить лозунг австрийских марксистов «культурно-национальной автономии». Ленина, считавшего, что национальный сепаратизм несовместим с социал-демократией, крайне возмутило еще одно, как он считал, проявление «ликвидаторства». Всякая попытка разделить российскую социал-демократию по национальному признаку только нанесла бы ущерб направленному против монархии революционному движению. Все социал-демократы, независимо от их национальности должны были работать вместе в партийной организации своей территории. Здесь образцом могла бы служить организация Закавказья, объединившая революционеров грузинской, армянской, русской и других наций.
Приезд Сталина в Краков в этот самый момент, должно быть, пришелся с точки зрения Ленина, как нельзя кстати. Ведь если требовалось бороться со взглядами нерусских «националов» в социал-демократическом движении, то для этой цели лучше других подходили сами «националы», которых было бы трудно заподозрить в равнодушии к нуждам национальных меньшинств. Более того, Ленин, по всей видимости, надеялся, что Сталин поможет разобраться в сложных национальных проблемах Закавказья. Если это так, то Сталин его не разочаровал, ибо хорошо разбирался в данном вопросе. И что еще важнее (как Ленину, вероятно, стало впервые известно): Сталин в течение длительного времени боролся с проявлениями местного национализма в революционном движении Закавказья. Мы уже видели, что в 1904 г. он выступил в печати против националистических тенденций в определенных грузинских и армянских социалистических группировках и отстаивал идею централизованной Российской социал-демократической партии, которая собрала бы под свои знамена пролетариев всех народов России и разрушила бы разделявшие их национальные барьеры. Этой позиции Сталин придерживался в 1906 г., когда на региональном съезде партийных организаций Закавказья группа социал-демократов из Кутаиси подняла вопрос о культурно-национальной автономии, а также в 1912 г., когда Жордания и грузинские меньшевики пошли по тому же пути. Ленин, таким образом, встретил в Сталине «национала», горячо принявшего его сторону в спорах по национальному вопросу и поступившего так в силу давно сложившихся личных убеждений. Свое удовлетворение Ленин выразил в следующих строках письма, посланного Максиму Горькому в феврале 1913 г.: «Насчет национализма вполне с Вами согласен, что надо этим заняться посурьезнее. У нас один чудесный грузин засел и пишет для «Просвещения» большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы».
Большую часть статьи Сталин написал, находясь в Вене в январе 1913 г. В первом, теоретическом разделе он рассматривал проблему определения понятия «нации». По этому вопросу в марксистской литературе высказывались различные точки зрения. Отто Бауэр полагал, что нация – это относительная общность характера и общность культуры. А Карл Каутский считал, что нация представляет собой современный феномен – результат образования крупных территориальных экономик в условиях капитализма. Согласно его определению, отличительными чертами нации являются общность языка и общность территории, сложившихся в условиях капиталистического процесса консолидации экономики. Сталин критиковал бауэровский подход с каутскианских позиций, но присовокупил национальный характер (назвав его «общностью психического склада») в качестве четвертого признака нации. Тремя другими были: общность языка, общность территории и общность экономической жизни. Тем самым он воспроизвел не только содержание, но и форму дефиниции Каутского, правда без ссылки на источник, хотя к тому времени большая часть сочинений Каутского была переведена на русский язык. Мы сможем еще не раз убедиться в том, что Сталин не имел привычки выражать кому-нибудь признательность за использование чьих-то идей за исключением Ленина.
Завершив общетеоретическую часть работы, Сталин немедленно открыл огонь по австро-марксистской концепции «культурно-национальной автономии», разработанной двумя ее главными сторонниками – Карлом Реннером и Отто Бауэром. Социал-демократам, писал он, вместо организации наций, «сохранения и развития национальных особенностей народов» (как указывалось в программе австрийских социал-демократов) следовало бы организовать пролетариат для классовой борьбы. «Культурно-национальная автономия» представляла собой замаскированный национализм, прикрытый, по выражению Сталина, броней социализма. Она-де являлась анахронизмом в эпоху, когда, как предсказывал Маркс, национальные перегородки повсюду падали. Более того, идея национальной автономии создавала психологические предпосылки для разделения единой рабочей партии на отдельные, организованные по национальному признаку партии и для аналогичного национального сепаратизма в профсоюзном движении. Такой путь, дескать, проделала австрийская социал-демократия, и опасные тенденции в этом направлении стали появляться и в России. В то время как Маркс, Каутский и Бауэр предусматривали для евреев не национальную автономию, а ассимиляцию, Бунд порвал с социал-демократическим интернационализмом, чтобы повести еврейских рабочих по дороге национального сепаратизма. И вот уже, говорилось далее, некоторые кавказские социал-демократы выдвинули требование культурно-национальной и областной автономии. Желая показать нелепость подобного требования, Сталин утверждал, что предоставить культурно-национальную автономию многочисленным малым народностям Кавказа (например, осетинам и мингрельцам) означало бы закрепить эти народности на низших ступенях развития и помочь местным силам политической реакции. Областную автономию Кавказа Сталин считал приемлемой, ибо она помогала бы отсталым нациям вылупиться из скорлупы мелконациональной замкнутости. Однако культурно-национальная автономия действовала бы в прямо противоположном направлении, замыкая нации в старую скорлупу. Национальный вопрос на Кавказе мог бы быть разрешен только путем вовлечения отсталых наций и народностей в общее русло высшей культуры.
Касаясь довода о том, что требование (кавказской делегации) национально-культурной автономии не идет вразрез с провозглашенным социал-демократической программой правом наций на самоопределение, Сталин подтвердил право наций самим определять свою судьбу. Однако тут же оговорился, что, провозглашая и отстаивая это право, социал-демократии следует бороться и агитировать против вредных учреждений и нецелесообразных требований наций. Точно так же ей следует бороться и агитировать против католицизма, протестантизма и православия и в то же время отстаивать право людей на свободу вероисповедания. Социал-демократия была обязана влиять на волю наций, так чтобы нации выбрали форму, наиболее соответствующую интересам пролетариата; например, социал-демократия была обязана агитировать против отделения татар и против культурно-национальной автономии кавказских наций. Единственно верное решение национального вопроса в России было связано, по мнению Сталина, с областной автономией при одновременном предоставлении национальным меньшинствам всех регионов права пользоваться родным языком, иметь свои школы и т. п. Рабочая партия, однако, не должна создаваться отдельно по национальностям. На местах рабочим всех национальностей нужно было сплачиваться в единую партию, осознавая себя не представителем определенной нации, а членом одной классовой семьи, единой армии социализма.
В беседе с Милованом Джиласом в 1948 г. Сталин заявил, что в работе «Марксизм и национальный вопрос» он выразил взгляды Ленина и что работа была Лениным отредактирована. В самом деле, вполне возможно, что Сталин, взявшись за перо по предложению Ленина, извлек много полезного из имевших место в Кракове дискуссий по национальному вопросу и включил в свой труд различные конкретные замечания, высказанные Лениным в ходе обсуждения этой проблемы. С другой стороны, нет никаких оснований целиком приписывать авторство Ленину, как это сделал Троцкий. Критика Сталина культурно-национальной автономии вполне согласовывалась с его собственными взглядами, которые он излагал в статьях еще в 1904 г. Большинство специалистов считает стиль изложения работы и манеру аргументации явно сталинскими. Примечания к тексту свидетельствуют о том, что большую часть необходимого австрийского материала он имел в русском переводе. Ему вряд ли требовалась помощь в работе над важными разделами о Бунде и национальном вопросе на Кавказе. Кроме того, хотя Ленин уделял много внимания национальным проблемам уже в 1912 г., он к тому времени еще не создал какого-либо фундаментального труда на данную тему. В опубликованном в 1914 г. наиболее значительном сочинении («О праве наций на самоопределение») подход Ленина к национальному вопросу существенно отличался от сталинского расстановкой акцентов. Главная тема его работы – право наций на самоопределение, в смысле отделения и образования самостоятельного государства, – не получила столь глубокого развития у Сталина, который с видимой неохотой упомянул об этом праве в нескольких абзацах.
«Марксизм и национальный вопрос» – это в основном его работа, а сотрудничество с Лениным при ее написании, по-видимому, пошло на пользу обеим сторонам. Во всяком случае, эта работа очень понравилась Ленину. Когда товарищ по партии, Александр Трояновский, предложил опубликовать статью в журнале «Просвещение» в дискуссионной рубрике (объяснив, что его жена, Е. Розмирович, – сторонник культурно-национальной автономии), Ленин написал Каменеву: «Конечно, мы абсолютно против. Статья очень хороша. Вопрос боевой и мы не сдадим ни на йоту принципиальной позиции против бундовской сволочи.
Работой по национальному вопросу Сталин утвердил себя в мнении Ленина знающим марксистом. Можно без преувеличения сказать, что он представил своему ментору удачную диссертацию. И все-таки эта встреча – хотя и веха в партийной карьере Сталина – еще не была началом их тесного личного общения. Вскоре после возвращения в Петербург в середине февраля 1913 г. и до того, как работа по национальному вопросу вышла из печати, Сталин был арестован полицией на благотворительном вечере, организованном местными большевиками. Полагали, что о месте его нахождения информировал полицию провокатор Роман Малиновский. Последующие годы Сталин провел в сибирской ссылке. Его имя несколько раз появляется в письмах Ленина военного времени, однако свидетельств близких отношений между ними нет. Ленин знал Сталина как Кобу и Кобу Ивановича, потому что свои письма Ленину, посланные из Сибири, тот подписывал псевдонимом Коба. В 1915 г. в письме Зиновьеву Ленин спрашивал: «Не помните ли фамилии Кобы?» Несколько позднее в том же году он писал В. А. Карпинскому: «Большая просьба: узнайте (от Степко или Михи и т. п.) фамилию «Кобы» (Иосиф Дж.....?? Мы забыли). Очень важно!!»



Сибирская интермедия

После нескольких месяцев пребывания в петербургской тюрьме Сталина приговорили к четырем годам ссылки в Туруханский край на севере Центральной Сибири. В начале июля 1913 г. его отправили под конвоем по железной дороге в Красноярск, затем пароходом по Енисею в село Монастырское, административный центр Туруханского края. Здешняя колония ссыльных, заблаговременно извещенная о приезде Сталина, устроила ему радушный прием, приготовив жилье и провизию. Вновь прибывший, однако, ожиданий не оправдал. Вместо того чтобы, следуя сложившемуся ритуалу, рассказать собравшимся о политической ситуации в России, он удалился в свою комнату и не пожелал ни с кем разговаривать. И что еще хуже: при переводе в отдаленный населенный пункт он забрал с собой все книги недавно умершего члена колонии. Ссыльные уже решили, что эти книги составят библиотеку для общего пользования. Один из ссыльных, Филипп Захаров, который отправился поговорить со Сталиным по данному вопросу, был встречен с таким высокомерием, с каким генерал обычно принимает простого солдата.
Теплый прием Сталину в Монастырском организовал Яков Свердлов, хороший знакомый по предыдущей совместной ссылке. Он также являлся членом Русского бюро ЦК. Впоследствии Свердлов до своей преждевременной смерти в 1919 г. занимал посты секретаря Центрального Комитета партии и главы Советского государства. В начале 1914 г. власти, узнав о готовившемся побеге, перевели Свердлова и Сталина в дальний рыбацкий станок Курейку, расположенный за Полярным кругом, где сперва они проживали вместе в одной комнате. В марте 1914 г. в письме одному из друзей Свердлов сообщал: «Устроился я на новом месте значительно хуже. Со мной грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в другой ссылке. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда. Но это не так важно. Гораздо хуже то, что нет изоляции от хозяев. Комната примыкает к хозяйской и не имеет отдельного входа. У хозяев – ребята. Естественно, торчат часами у нас. Иногда мешают». В конце мая они разъехались, и Свердлов писал другу: «Со мной товарищ. Но мы слишком хорошо знаем друг друга. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах. Хуже всего, что только со стороны «мелочей жизни» и виден. Нет места для проявления крупных черт. С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся». Значение такого отчуждения станет особенно понятным, если иметь в виду, что эти двое были единственными политическими ссыльными, проживавшими в то время в Курейке.
В остальном то немногое, что нам известно о жизни Сталина в туруханской ссылке, взято главным образом из воспоминаний членов семьи Аллилуевых. После знакомства в Тифлисе Сталин и Сергей Аллилуев вновь встретились в Баку. Вскоре Аллилуевы переехали в Петербург, где Сергей нашел работу в электрической компании, продолжая тайно поддерживать партийные связи. В 1911 г., в период короткого пребывания в Петербурге между двумя вологодскими ссылками, Сталин нашел убежище в этой всегда гостеприимной семье. С особым дружелюбием Аллилуевы встречали товарищей с Кавказа, и они не переставали заботиться о Сталине и тогда, когда он в 1913 г. прибыл в Туруханск. Аллилуевы посылали ему деньги из партийного фонда помощи, теплую одежду. В конце 1915 г. Сталин в письме жене Сергея Ольге сердечно благодарил за полученную накануне посылку и просил не тратить на него так нужные им самим деньги. Он просил прислать только почтовые открытки с видами природы. Поясняя, он писал: «В этом проклятом крае природа скудна до безобразия: летом река, зимой снег, это все, что дает здесь природа, – и я до глупости истосковался по видам природы хотя бы на бумаге». И верно, от Курейки до Гори было далеко.
Позднее, после возвращения в Петроград (Петербург переименовали в 1914 г.), Сталин рассказал Аллилуевым несколько подробнее о своей жизни в Курейке. Жители поселка, принадлежавшие к одной из народностей Севера, привыкли звать его Осипом и научили ловить рыбу в Енисее. Благодаря успехам (которые объяснялись тем, что он постоянно переходил с места на место, в то время как местные жители имели обыкновение оставаться в одной точке независимо от того, был клёв или нет) они считали, что Сталин обладает волшебной силой, и говорили: «Осип, ты слово знаешь!» Однажды, возвращаясь домой после подледной рыбной ловли, он попал в пургу и сбился с дороги. Впоследствии он узнал, что двое жителей деревни, с которыми он безуспешно пытался заговорить, убежали потому, что приняли его за водяного. Сталин завел среди местных жителей самые разнообразные знакомства, и позднее Аллилуевы слышали (от него ли самого или от кого-то еще), что он сожительствовал с местной крестьянкой и имел от нее сына. Данная история, если она соответствует действительности, помогает объяснить, почему Сталин и Свердлов в Курейке жили отдельно друг от друга.

Ввиду ухудшавшегося положения на фронте правительство в октябре 1916 г. объявило политических ссыльных пригодными к военной службе. Сталин оказался в числе призванных от Туруханского края и выехал в Монастырское, чтобы затем проследовать в Красноярск для зачисления в армию. Здесь, он вновь продемонстрировал свое высокомерие и отчужденность, которые вызвали раздражение у ссыльных при его первом приезде. Очевидно, ему было нужно подчеркнуть и добиться признания своего особого положения, которое, по его мнению, он занимал, будучи членом Центрального Комитета. Сталин не только держался в стороне от других ссыльных, но и не позаботился в возобновлении контактов со Свердловым и еще с одним членом Русского бюро, в тот момент находившимся в Монастырском. Как писал в неопубликованных мемуарах бывший ссыльный большевик Б. Иванов, «необходимого примирения не произошло. Джугашвили остался таким же надменным, как и всегда, замкнутым в себе, в своих мыслях и планах... По-прежнему он испытывал неприязнь к Свердлову и не шел на примирение, хотя Свердлов был готов протянуть руку дружбы и согласился обсудить проблемы рабочего движения в присутствии трех членов Русского бюро ЦК партии».
Из Монастырского подлежащих призыву ссыльных отправили вверх по Енисею в Красноярск. Передвигались на собачьих и оленьих упряжках и пешком. Медицинское освидетельствование состоялось в начале февраля 1917 г. Сталина на военную службу не взяли – из-за плохо сгибавшегося левого локтя (результат полученного в детстве ушиба), а также потому, что сочли его для армии «нежелательным элементом». Затем власти, приняв во внимание, что четырехгодичный срок ссылки Сталина близился к концу, разрешили ему поселиться в Ачинске, невзрачном городишке на транссибирской железной дороге. Среди ссыльных, проживавших в то время в Ачинске, находился Лев Каменев с женой Ольгой (сестрой Троцкого), и Сталин вечерами был постоянным гостем в их доме. Один из ссыльных (впоследствии эмигрировавший из России), встречавший его у Каменевых, вспоминал, что Осип (так звали Сталина в Ачинске) почти не участвовал в беседах, а когда изредка вступал в разговор, Каменев его сразу же обрывал какой-нибудь полупрезрительной короткой фразой, после чего Сталин вновь умолкал и сосредоточенно сосал трубку. Как-то раз разговор зашел о войне и ее исходе, и Каменев предсказал победу Германии, за которой последует буржуазно-демократическая революция. Что же касается социалистической революции, то, по мнению Каменева, для этого потребуется еще 20 – 30 лет. Здесь, по словам автора, можно было видеть, как Осип в знак согласия кивал головой.
В конце февраля 1917 г. Россия уже была охвачена революцией. С увеличением трудностей, вызванных ужасной и, казалось, бесконечной войной, в значительной мере расстроившей работу важных отраслей хозяйства, росло беспокойство и среди городского населения. Волнения начались в Петрограде 23 февраля среди жителей, стоявших в очередях у продовольственных лавок. Затем по городу и пригородам прокатилась волна забастовок и уличных демонстраций, а когда солдаты гарнизона отказались выполнять приказ подавить беспорядки силой, ситуация стала неуправляемой. В этих условиях высшие сановники уговорили царя отречься от престола. Попытки сохранить династию путем учреждения регентства с младшим сыном царя в качестве будущего императора успеха не имели. 2 марта власть официально перешла к сформированному Государственной думой Временному правительству, которое возглавил князь Львов.
Самодержавное авторитарное, полицейское государство Российское внезапно превратилось, как вскоре писал Ленин в Апрельских тезисах, в «самую свободную страну в мире из всех воюющих стран». Политические ссыльные в отдаленных уголках России первыми ощутили приход свободы. Группа ссыльных, включавшая Сталина, 8 марта села в Красноярске в курьерский поезд и четыре дня спустя прибыла в Петроград. Ликующие толпы приветствовали их на всем пути от вокзала. Сталин сразу же разыскал Аллилуевых, проживавших на окраине города, которые оказали ему сердечный прием. Дома были Сергей и Ольга, их сын Федор, старшая дочь Анна и младшая Надежда, шестнадцатилетняя гимназистка. Они засыпали вновь прибывшего вопросами о ссылке, Сибири и обратном пути. Сталин обнаружил необыкновенные актерские способности, расписывая во всех подробностях, как поезд, шедший в Петроград, останавливался на провинциальных вокзалах и доморощенные ораторы били себя в грудь, повторяя выспренными словами, что «святая революция, долгожданная, родная... пришла наконец-то». На другое утро Сталин вместе с Федором, Анной и Надеждой поехал на поезде в город. Аллилуевы подыскивали другую квартиру, а Сталин направлялся в редакцию газеты «Правда». Кивнув на прощание, Сталин сказал: «Так смотрите же, обязательно. И для меня комнату! Не забудьте...»
В партийной штаб-квартире (разместившейся в особняке бывшей балерины Кшесинской) его ожидал неприятный сюрприз. В то время большевистская партия выходила из подполья, и ее руководящий орган, Русское бюро ЦК, определял функции различных вернувшихся из ссылки или из тюрьмы руководящих партийных деятелей. Протоколы заседаний, впервые опублико-

ванные в 1962 г., показывают, что вопрос о включении Сталина в состав Бюро рассматривался на заседании 12 марта, то есть в день его появления в Петрограде. Присутствовавшие выслушали сообщение о том, что Сталин ранее был уполномоченным ЦК и что поэтому являлся бы желательным в составе Бюро ЦК. Однако «ввиду некоторых личных черт, присущих ему, Бюро ЦК высказалось в том смысле, чтобы пригласить его с совещательным голосом». Протоколы не раскрыли характер «некоторых личных черт». Однако нет сомнений в том, что имелись в виду его высокомерие, отчужденность и нетоварищеское поведение в Туруханской ссылке.

1917 год

Революция 1917 г. была вызвана не только глубокими историческими причинами, но и затяжной неудачной войной, в которой плохо оснащенная, неумело руководимая русская армия, состоявшая в основном из крестьян, потеряла, по некоторым оценкам, семь миллионов человек. С продолжением бойни в населении усиливались пораженческие настроения, армия все более деморализовывалась. В секретном докладе полиции за октябрь 1916 г., позднее обнародованном Советским правительством, говорилось: «Все с нетерпением ожидают конца “проклятой войны”». «Я твердо убежден, – писал 10 марта 1917 г. командующий 7-й армией генерал В. Ю. Селичев, – что простой солдат желает сегодня только одного – хлеба и мира, – так как он устал от войны». Временное правительство было обречено прежде всего потому, что оказалось неспособным осознать страстного стремления уставшей от войны России к миру. Более того, столкнувшись со стихийно начавшимся движением крестьян за раздел помещичьих земель, новое правительство стало проводить политику сдерживания аграрной революции до созыва Учредительного собрания, предусмотренного на ближайшее время правительственной программой. В такой обстановке повторный политический переворот был весьма вероятен, особенно в условиях «двоевластия», создавшегося в результате одновременного существования органов Временного правительства и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов – этой потенциальной политической базы радикального революционного строя. Но не все, включая и большевиков, сразу осознали этот факт.
Сталин не долго мирился с правом иметь лишь совещательный голос в воссозданном Центральным Комитетом Русском бюро. После первоначального холодного приема он с успехом утвердил свои позиции. Вместе с Каменевым и Мурановым Сталин вошел в редакционную коллегию газеты «Правда», печатного органа Бюро, 5 марта возобновившего деятельность под руководством Вячеслава Молотова, с которым Сталин познакомился еще до войны. В отсутствие Ленина и других руководителей партии, находившихся еще в пути или собиравшихся вернуться в Россию, на партийные решения в Петрограде в марте и начале апреля в основном влияли Каменев и Сталин. При этом они действовали, ориентируясь на высказанную Каменевым в Ачинске мысль о длительном, охватывающим многие годы, промежуточном периоде, который должен будет отделять происходившую в России буржуазно-демократическую революцию от последующей социалистической. Иными словами, по отношению к Временному правительству они отстаивали умеренную политику, исходя из того что демократическая революция еще не завершена и что, следовательно, свержение нового режима не является непосредственной практической задачей. Подобная политика не предусматривала и отстранения Временного правительства от власти в качестве предварительного условия выхода России из войны. Так, в редакционной статье газеты «Правда» Сталин 16 марта 1917 г. призвал лишь оказывать «давление на Временное правительство с требованием изъявления им согласия немедленно открыть мирные переговоры».
Сначала под руководством Молотова и в то время, когда Русское бюро ЦК возглавлял А. Шляпников, газета «Правда» занимала более радикальную позицию отказа от какой бы то ни было поддержки Временного правительства. Теперь же ее тон переменился. В своих мемуарах Шляпников писал: «Тт. Каменев, Сталин и Муранов решили овладеть «Правдой» и повести ее на «свой» лад... Редактирование очередного, 9-го номера «Правды» от 15 марта, на основании этих формальных прав, они взяли полностью в свои руки, подавив своим большинством и формальными прерогативами представителя Бюро ЦК т. В. Молотова». Как вспоминал далее Шляпников, этот «переворот в редакции» вызвал большое возмущение в рабочих районах Петрограда, где умеренная политика по отношению к войне и Временному правительству не вызывала симпатий и где даже требовали исключить трех новых редакторов из партии.
Примерно в это же время редакция «Правды» получила первые два ленинских «Письма из далека». В этих письмах, а затем и в Апрельских тезисах, утверждалось, что демократическая революция в России уже свершилась и назревала социалистическая, что покончить с войной можно было только, свергнув Временное правительство и создав республику Советов. Отходя от революционной воинственности Ленина, Каменев и Сталин поместили в «Правде» лишь первое письмо, да и то сократив примерно на одну пятую и вычеркнув положения, в которых содержались нападки на Временное правительство, а политика его поддержки характеризовалась как измена делу пролетариата.
Ничего не сказали они о письмах Ленина и делегатам Всероссийского совещания большевистских партийных работников, проходившего в Петрограде за закрытыми дверями в конце марта – начале апреля 1917 г. Докладывая Совещанию о политике партии в отношении Временного правительства, Сталин предостерегал от «форсирования событий» из-за опасности преждевременного разрыва с средними слоями буржуазии. Прибывшим из провинции нетерпеливым товарищам он заметил, что ставить вопрос о немедленном захвате власти несвоевременно, ибо Временное правительство еще «не так слабо». Сталин (опять же с подачи Каменева) настаивал на политике условной поддержки Временного правительства в той мере, в какой оно «закрепляет шаги революции». Партии следовало выжидать благоприятного момента и позволить самим событиям обнаружить «пустоту» правительства. Позднее Сталин внес и отстаивал предложение о переговорах с меньшевиками по вопросу объединения партии на платформе умеренной оппозиции к войне. После принятия четырнадцатью голосами против тринадцати этого вызвавшего споры предложения Сталину поручили руководить большевистской делегацией, уполномоченной вести переговоры. Однако переговорам об объединении с меньшевиками было не суждено состояться. С приездом 3 апреля Ленина (через день после окончания совещания) курс партии круто изменился. Еще не ступив на перрон Финляндского вокзала в Петрограде, Ленин совершенно ясно выразил свое отрицательное отношение к занятой Сталиным и Каменевым позиции. Раскольников и Каменев, которые подсели в поезд на станции Белоостров, в 1923 г. вспоминали, как Ленин, зайдя к ним в купе, обращаясь к Каменеву, сразу же спросил «Что у вас пишется в «Правде»? Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали».
В результате политику ограниченной поддержки Временного правительства Каменева – Сталина заменили революционной бескомпромиссностью, провозглашенной в Апрельских тезисах. Кроме того, разъясняя 4 апреля собранию большевиков свои тезисы, Ленин в резкой форме отверг идею объединения с меньшевиками. В конце выступления Ленин заявил: «Я слышу, что в России идет объединительная тенденция, объединение с оборонцами. Это – предательство социализма. Я думаю, что лучше остаться одному, как Либкнехту: один против 110». Этим была подведена черта под первыми неделями не совсем удачного участия Сталина в большевистской революции.

Антибольшевистским кругам Петрограда радикальная позиция Ленина казалась признаком потерявшего связь с реальной действительностью разума. Подобные представления, типичным примером которых была критическая статья Плеханова «О тезисах Ленина и о том, почему бред бывает подчас весьма интересным», побудили американского посла в Петрограде Давида Ф. Френсиса послать в Вашингтон телеграмму следующего содержания: «Крайний социалист или анархист по имени Ленин выступает с неистовыми речами, укрепляя тем самым правительство; ему умышленно дают продолжать и в подходящий момент вышлют». Многих большевиков буквально ошеломил разработанный Лениным дерзкий план и повергло в смятение казавшееся на первый взгляд ошибочным объяснение сложившейся в России ситуации. Как вспоминал много позднее Сталин, он и другие «практики-большевики» до революции 1917 г. полагали, что между буржуазной и социалистической революциями будет длительный перерыв, и в силу «недостаточной теоретической подготовки» не поняли ленинской мысли о «перерастании» буржуазной революции в социалистическую. Возможно, этим объясняется тот факт, что поначалу и Сталин, и многие другие воспротивились стратегии, которую тогда отстаивал Ленин. При обсуждении Апрельских тезисов на заседании Русского бюро ЦК Сталин вместе с Каменевым выступили против них. В протоколах ЦК зафиксированы следующие его слова: «Схема, но нет фактов, а поэтому не удовлетворяет. Нет ответов о нациях мелких». Критика Сталина совпадала со словами Каменева, заметившего на том же заседании, что тезисы не дают конкретных руководящий указаний. То же самое можно сказать и о заявлении Каменева на Всероссийской конференции большевистской партии, проходившей с 24 по 29 апреля, где он сказал, что в тезисах «общая социологическая схема не заполнена была конкретным политическим содержанием». Вместе с тем к началу работы конференции Сталин (не в пример Каменеву) взял курс на поддержку Ленина во всех вопросах.
Несмотря на важную (и, как оказалось потом, неудачную) роль, которую довелось сыграть Сталину в партийных делах в первые недели после февральской революции, его действия в марте не обернулись для него негативными последствиями. Переизбранный на Апрельской конференции в Центральный Комитет партии, он наконец становится не кооптированным, а выбранным членом. Более того, по числу полученных голосов Сталин оказался на третьем (после Ленина и Зиновьева) месте. Главная причина этого успеха крылась, вероятно, в том, что он теперь принимался за дело, к которому Ленин готовил его в предшествующие годы: Сталин теперь занимался национальными вопросами; здесь он чувствовал себя в родной стихии и мог принести наибольшую пользу. Утверждая практику, которой он часто будет следовать в дальнейшем, Сталин выступил на Апрельской конференции с докладом по национальному вопросу. Еще до официального создания соответствующего ведомства он уже действовал в качестве большевистского комиссара по делам национальностей.
И как показала Апрельская конференция, национальный вопрос превращался для партии в одну из наиболее жгучих и трудных проблем. Желая поощрить революционный распад многонациональных империй (прежде всего России), Ленин в свое время в работе «О праве наций на самоопределение» выдвинул идею о том, что каждая национальная общность имеет полное право отделиться и образовать собственное независимое государство. И вот эта дезинтеграция начала реально осуществляться. Финляндия, которая являлась частью царской империи с особыми правами внутренней автономии, стала добиваться у Временного правительства санкции на отделение. Другим вероятным кандидатом была Польша; сепаратистские движения зрели на Украине, в Закавказье и в других местах. Следовало ли большевикам в данных условиях продолжать придерживаться предложенной Лениным формулы? Доклад Сталина и внесенный им проект резолюции отвечали на этот вопрос утвердительно, но с оговоркой. Право на отделение провозглашалось верным в принципе, и признавалась справедливость требования Финляндии. Но проект резолюции Сталина содержал существенные дополнения, которые сводились к тому, что право наций на свободное отделение нельзя было смешивать с вопросом о «целесообразности отделения той или другой нации в тот или иной момент». Этот вопрос «партии пролетариата» следовало решать в соответствии с интересами всего «общественного развития и интересами классовой борьбы».
Короче говоря, право на самоопределение провозглашалось и подтверждалось для таких особых случаев, как Финляндия (или Ирландия, которую Сталин также взял в качестве примера), однако большевики не связывали себя обязательством проводить аналогичную политику в отношении многих других входящих в империю наций, которые могли поставить вопрос об отделении. И Сталин, осторожно обрисовав в общих чертах иную политику, заявил: «Я могу признать за нацией право отделиться, но это еще не значит, что я ее обязал это сделать... Я лично высказался бы, например, против отделения Закавказья, принимая во внимание общее развитие в Закавказье и в России, известные условия борьбы пролетариата и пр.». Кроме того, продолжал он, теперь, когда царизм и его политика угнетения больше не существуют, должно ослабнуть недоверие и расти тяготение к России национальных меньшинств. По его мнению, 9/10 народностей не захотят отделиться. Поэтому партия была готова предложить неотделившимся народностям с их особенностями быта и собственным языком областную автономию. Но как подчеркнул Сталин, это не означало признание австро-марксистского принципа культурно-национальной автономии, которую требовал Бунд и которая превратила бы Россию в «союз наций», не основанный на территориальности. Проницательные слушатели, могли бы почувствовать, что автор этих замысловатых аргументов, изложенных с грузинским акцентом, является прорусским централистом из среды национальных меньшинств. Но как видно, никого из присутствовавших не интересовали подлинные взгляды Сталина.
Содокладчик Георгий Пятаков, молодой перспективный большевик левых убеждений (тесно связанный с Бухариным, еще не вернувшимся в Россию), доказывал, что партия не должна поддерживать принцип права на национальное самоопределение. Пятаков был особо заинтересован в делах Украины, так как провел юные годы в Киеве. Он и поляк Феликс Дзержинский считали, что сепаратистские движения меньшинств – в Польше ли, на Украине или где-нибудь еще – могут быть использованы местной буржуазией для сдерживания революции. Дескать, бороться за социализм социал-демократам нужно под лозунгом «Прочь границы». Отвечая Пятакову, Ленин сказал, что с 1903 г. польские товарищи выступали против идеи национального самоопределения. По сути, заметил Ленин, они просили своих русских товарищей занять позицию русских шовинистов, отказывающих Польше, Украине и Финляндии в праве на отделение от России. Всякий русский социалист, не признающий финскую или украинскую самостоятельность, обязательно-де скатится в болото шовинизма. Существовала, однако, надежда, что, «если украинцы увидят, что у нас республика Советов, они не отделятся...». В конце концов, отвергнув предложения Пятакова, резолюцию Сталина приняли 56 голосами против 16 при 18 воздержавшихся. Предметом спора, однако, была ленинская позиция, которую Сталин всего лишь изложил. И поэтому его речь почти не упоминалась в развернувшейся горячей полемике.
В ходе революционных событий Сталин вновь взял на себя прежнюю роль специального помощника Ленина по особым поручениям. Его изворотливость, мастерство конспиратора и абсолютная надежность нашли хорошее применение. Навыки конспиратора особенно пригодились, когда большевики попали в тяжелые условия после народных восстаний, имевших место в Петрограде в конце июня – начале июля 1917 г. И хотя большевики все-таки оказались замешанными в беспорядках, ни Ленин, ни большевистский Центральный Комитет, серьезно опасавшиеся преждевременного бунта, не желали и не планировали их заранее. Тем не менее после июльской демонстрации Временное правительство распорядилось об аресте Ленина и Зиновьева по обвинению в заговорщицкой деятельности и способствовало появлению в печати сообщений о принадлежности большевистских лидеров и их сторонников к агентуре германского генерального штаба. К этому времени Ленин скрывался на квартире Аллилуевых, переехавших на ул. Рождественка вскоре после первого посещения их Сталиным. Помимо безусловной надежности самих Аллилуевых, данное убежище было хорошо еще и тем, что семья проживала здесь всего два месяца и их квартира не была известна как партийная явка. Ленин занимал ту же самую комнату, которую Аллилуевы оставили по просьбе Сталина и которой он еще не пользовался.
Некоторые видные большевики полагали, что Ленину и Зиновьеву следовало бы явиться в суд и опровергнуть выдвинутые против них правительством обвинения. Другие категорически возражали, опасаясь, что если Ленин и Зиновьев сдадутся властям, то их просто убьют. Данную проблему обсуждали с Лениным 7 июля на квартире Аллилуевых Крупская, Сталин, Орджоникидзе, Ногин и другие. Когда Ногин высказал мнение, что нужно бы перед гласным судом дать бой обвинителям, Ленин заметил, что никакого гласного суда не будет, а Сталин тут же добавил: «Юнкера до тюрьмы не доведут, убьют по дороге». Когда же пришла Елена Стасова и рассказала, что правительство распускает слух о принадлежности Ленина к агентам полиции, он решил сдаться властям и остался в укрытии только после того, как попытки Орджоникидзе и Ногина получить от Петроградского Совета гарантии безопасности и гласного суда для Ленина не увенчались успехом. Через неделю газета «Пролетарское дело» опубликовала письмо Ленина и Зиновьева в котором они объявили о своем решении не являться в суд, поскольку в тот момент в России не могло быть беспристрастного правосудия и революционеры не имели оснований питать конституционные иллюзии.
Частые посещения товарищей по партии вскоре сделали необходимым сменить место укрытия. Было решено, что Ленин переедет в небольшой городок Сестрорецк, расположенный на берегу Финского залива, примерно в двадцати милях к северо-западу от Петрограда. Чтобы добраться до места неузнанным, требовалась маскировка. Ленин решил сбрить бороду и усы, и Сталин взял на себя роль брадобрея. Затем Ленин нахлобучил кепку и надел длинное пальто Сергея Аллилуева. Похожий на финского крестьянина он в сопровождении Сталина и Аллилуева покинул квартиру, пробрался боковыми улочками к Приморскому вокзалу и сел в переполненный вагон пригородного поезда, следовавшего в нужном направлении.
К этому времени Сталин не только получил возможность активно помогать революции, но и обрел домашний очаг. После отъезда Ленина в Сестрорецк Сталин стал при каждой возможности проводить у Аллилуевых по нескольку часов и сделался чем-то вроде члена семьи. Однажды в сентябре он привел с собой одного из кавказских друзей, который, оказавшись легендарным Камо, начал потчевать Аллилуевых историями своих невероятных побегов из мест заключения. Сталин принес в отведенную для него комнату небольшую плетеную корзинку, в которой хранились все его вещи: книги, рукописи, что-то из одежды. Ольга Евгеньевна, типичная русская женщина, постоянно заботившаяся о том, чтобы все находившиеся в ее доме хорошо питались, пыталась улучшить его рацион; после напрасных стараний привести в порядок единственный, изрядно потрепанный костюм Сталина она пошла в магазин и купила новый. По его просьбе Ольга Евгеньевна вшила под пиджак теплые, с высоким воротом вставки, так как он не любил носить галстуки.
Старшая дочь Анна уже работала в революционном штабе в Смольном институте, а Надежда еще посещала гимназию. Часто они засиживались до поздней ночи, надеясь на приход Сталина. В таких случаях он имел обыкновение приносить хлеб, рыбу или какую-нибудь другую провизию. Иногда они втроем пили чай в его комнате, стараясь не разбудить родителей, которые спали в столовой. Сталин рассказывал истории из сибирской ссылки или представлял лиц, которых встретил днем. Временами он доставал с полки томик сочинений Чехова и вновь демонстрировал свой актерский талант, читая вслух «Хамелеона» или «Душечку» – свои любимые рассказы. Последний он знал почти наизусть. Порой он читал сестрам что-нибудь из Пушкина или Горького. Весьма вероятно, что именно тогда Сталин начал с особым вниманием относиться к Надежде – очаровательной, непосредственной девушке, чье музыкальное дарование сочеталось со склонностью к домашнему хозяйству и которая, как и все Аллилуевы, твердо стояла на стороне большевиков. Через два года они поженились.
Волна реакции, последовавшая за июльскими днями, временно отстранила от активной деятельности многих революционных руководителей. В тот момент, когда Ленин и Зиновьев скрывались, а Троцкий и Каменев вместе с другими находились в тюрьме, Сталин оказался в числе менее значительных деятелей, которых ход событий выдвинул на передний план в большевистских делах. Июльские дни, подобно февральской революции, на какое-то время предоставили ему возможность серьезно влиять на процесс выработки общей партийной стратегии. Правда, во второй раз Сталин вполне заслужил эту роль, поскольку за прошедший период сумел научиться безошибочно повторять ленинские мысли; на него можно было положиться, что он сумеет отстоять в высших партийных органах взгляды отсутствующего вождя. И когда в начале августа 1917 г. 267 большевистских делегатов собрались на проходивший в подполье VI съезд партии, с Отчетным докладом ЦК (обычное первое выступление на съезде, являвшееся прерогативой Ленина) выступил Сталин, который также сделал доклад о политическом положении.
На съезде Сталин уже нисколько не походил на того умеренного партийца, который в марте считал социалистическую революцию в России преждевременной. Конечно, подобные взгляды все еще имели довольно широкое хождение в партии и четко обозначились в прениях по текущему моменту. Теперь Сталин полностью стоял на ленинских позициях; для него проблема отношений между Временным правительством и революцией сводилась к формуле «кто кого?» Сталин, в частности, сказал: «Что такое Временное правительство? Это – кукла, это – жалкая ширма, за которой стоят кадеты, военная клика и союзный капитал – три опоры контрреволюции. Если бы «социалистические» министры не были в правительстве, быть может, контрреволюционеры были бы уже свергнуты. Но характерная черта момента в том, что контрреволюционные мероприятия проводятся руками «социалистов». Только создав такую ширму, контрреволюция может просуществовать еще месяц-другой. Но поскольку растут силы революции, взрывы будут, и настанет момент, когда рабочие поднимут и сплотят вокруг себя бедные слои крестьянства, поднимут знамя рабочей революции и откроют эру социалистической революции на Западе».
Заслуживает особого внимания заявление Сталина во время обсуждения проекта резолюции, предложенного в конце этого выступления. В заключительной части проекта говорилось, что с наступлением национального кризиса задача революционных классов будет состоять в том, чтобы захватить государственную власть и направить ее в союзе с революционным пролетариатом передовых стран к миру и социалистическому переустройству общества. Евгений Преображенский (впоследствии один из лидеров троцкистской фракции) предложил следующим образом сформулировать заключительное положение: «...для направления ее к миру и при наличии пролетарской революции на Западе – к социализму». Сталин возразил и заявил: «Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. До сих пор ни одна страна не пользовалась в условиях войны такой свободой, как Россия и не пробовала осуществлять контроль рабочих над производством. Кроме того, база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас же рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства. Наконец, в Германии аппарат государственной власти действует несравненно лучше, чем несовершенный аппарат нашей буржуазии, которая и сама является данницей европейского капитализма. Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего (курсив мой. – Р. Т.)». Это примечательное заявление, заслуживающее в силу своей спонтанности тем большего внимания, на какой-то короткий момент приоткрыло завесу над лежащим в его основе русоцентризмом Сталина. В обмене мнениями проступали контуры будущей дискуссии в партии относительно возможности построения социализма в Советской России без революции в Европе, а в сталинском «творческом марксизме» 1917 г. уже содержалась в зародыше идея построения социализма в одной, отдельно взятой стране. Еще одним предзнаменованием будущих событий явилось поражение, которое потерпел Преображенский при голосовании по предложенной им поправке к проекту резолюции.
В другом, возникшем на съезде споре Сталин был менее успешен. В заключительном слове к прениям по отчетному докладу Центрального Комитета он сказал о необходимости издания партийного манифеста с разъяснениями недавних событий, а затем перешел к вопросу о целесообразности явки Ленина и Зиновьева на суд. В данный момент, заявил он, все еще неясно, в чьих руках власть, кроме того нет никакой гарантии, что арестованные вожди будут в безопасности. Другое дело, полагал Сталин, если суд будет демократически организован и будет дана гарантия, что их не растерзают. В нынешних условиях, сказал он далее, нет смысла являться в суд, а вот при правительстве, которое смогло бы гарантировать товарищей от насилий, которое имело бы хоть некоторую честь, они явились бы. «Это противоречивое заявление, – писал в послесталинский период советский журнал по истории партии, – допускавшее при определенных условиях возможность явки Ленина в распоряжение буржуазного правительства, было глубоко ошибочным». Такого же мнения, по-видимому, придерживалось подавляющее большинство делегатов VI съезда партии. В прениях Орджоникидзе доказывал, что партия ни в коем случае не должна допустить, чтобы Ленин явился на суд. Его поддержал Дзержинский. Николай Скрыпник возражал против идеи Сталина о явке Ленина на суд при определенных условиях и предложил выразить протест против клеветнической кампании. Даже Володарский, который при поддержке двух членов Межрайонного комитета Троцкого, представил проект резолюции, разрешавшей Ленину и Зиновьеву при определенных условиях явиться на суд, нашел неприемлемым высказывание Сталина относительно «честного буржуазного суда». Потом взял слово Бухарин и заявил, что к данному вопросу не должно быть схоластического подхода. Он высмеял мысль о честном буржуазном суде («Разве честный буржуазный суд не будет стремиться прежде всего отсечь нам головы?») и предложил проект резолюции, в которой осуждалась «возмутительная прокурорско-шпионско-полицейская травля вождей революционного пролетариата» и исключалась всякая возможность явки Ленина и Зиновьева на суд. Съезд одобрил эту резолюцию абсолютным большинством голосов.
Вместе с тем (и на это справедливости ради следует указать) ничто не говорит о том, что Сталин серьезно ожидал развития событий по схеме, которая упоминалась в заявлении и которую многие нашли неприемлемой. Во всяком случае данная им в речи по текущему моменту характеристика Временного правительства совершенно исключала возможность признания его большевиками, «по крайней мере, в какой-то степени честным режимом». В действительности дело в том, что Сталин и здесь обнаружил тенденцию, которая проявилась в его выступлении на Апрельской конференции по национальной проблеме, – тенденцию к двойственности по тактическим вопросам, когда принципы и практический политический курс оказывались не в ладах. Он, например, провозглашал принципиальное право наций на самоопределение, и одновременно проповедовал политику, которая на практике противоречила этому принципу. В другом случае он предлагал партии занять позицию, которая бы в принципе предусматривала явку Ленина и Зиновьева в суд, но на условиях, которые не могли реально существовать. В то время, когда обстоятельства, по мнению многих большевиков, настоятельно требовали совершенно четкой позиции, Сталин предпочитал следовать извилистым путем.
Впоследствии в сталинской литературе утверждалось, что в 1917 г. он работал в полной гармонии с Лениным. Факты, однако, не подкрепляют этот тезис. Помимо разногласий в начале апреля, из революционного периода известны еще два случая, когда Сталин расходился с Лениным по вопросам, которые последний считал исключительно важными. Первый эпизод имел место накануне октябрьских событий, когда Каменев и Зиновьев, нарушив партийную дисциплину, раскрыли в газете «Новая жизнь» план восстания. В письмах в Центральный Комитет от 18 и 19 октября Ленин осудил их за «штрейкбрехерство» и потребовал исключения из партии. Однако некоторые члены ЦК посчитали, что принимать столь крутые меры не стоит. При обсуждении этого вопроса 20 октября на заседании ЦК, на котором присутствовало восемь членов, Свердлов, доказывая неправомочность Центрального Комитета исключать из партии, высказался за то, чтобы ограничиться принятием заявления Каменева о выходе из ЦК. Сталин, в тот день по собственному почину опубликовавший в партийной газете письмо Зиновьева с ответами на обвинения Ленина и сопроводивший письмо редакционной заметкой (в которой писал, что «...вопрос можно считать исчерпанным...»), вначале предложил ничего не предпринимать по данному делу до предстоящего пленума ЦК. Когда же это предложение не прошло, Сталин, утверждая, что Зиновьев и Каменев подчинятся решениям Центрального Комитета, высказался против их исключения из партии и вывода из ЦК. После того как ЦК пятью голосами против трех приняло отставку Каменева, Сталин выразил готовность уйти с поста редактора партийного органа, однако ЦК с этим не согласился.
Второй эпизод относится к февралю 1918 г., когда над правительством Ленина нависла реальная угроза разгрома наступавшими немецкими войсками. 10 февраля большевики отвергли исключительно тяжелые условия мира, переданные Германией Троцкому в Брест-Литовске. Неделю спустя, перед лицом готовящегося нового немецкого наступления раздираемый разногласиями Центральный Комитет проголосовал за то, чтобы проинформировать германское правительство о готовности большевиков заключить мир на ранее отвергнутых условиях. ЦК вновь собрался 23 февраля, чтобы рассмотреть ответ немцев, выдвинувших, по сути, ультиматум на еще более кабальных условиях. Ленин, который заявил, что «политика революционной фразы» окончена, предложил немедленно принять условия немцев и тут же предъявил собственный ультиматум: если условия мира не будут приняты, то он выйдет и из правительства и из Центрального Комитета. В процессе обсуждения Сталин заметил: «Можно не подписывать, но начать мирные переговоры». На это Ленин ответил: «Сталин не прав, когда он говорит, что можно не подписать. Эти условия надо подписать. Если вы их не подпишите, то вы подпишите смертный приговор Советской власти через три недели». В результате Сталин проголосовал вместе с большинством в поддержку ленинского предложения. Тем не менее резкий упрек вождя в его адрес навсегда запомнился присутствующим, а также нашел отражение в протоколах заседания.
Бурная политическая деятельность в массах в 1917 г. не отвечала натуре Сталина, поэтому он ничем особенным не проявил себя как политический руководитель, как яркая личность. Не обладая ораторским талантом, он не спешил выступать на массовых митингах. Его статьи в большевистской прессе не обнаруживали публицистического дара. Но что важнее всего, Сталин не проявил таких важных качеств выдающегося революционного вождя, действующего в кризисной и постоянно меняющейся ситуации, как умение быстро приспосабливаться к новой обстановке, творческое мышление, хорошее понимание настроений масс и умение на них правильно реагировать, решимость. Не удивительно, что в воспоминаниях многих большевиков Сталин не фигурировал в качестве одного из героев революционного периода. Не выступал он таковым в мемуарах и в исторической литературе первых послереволюционных лет. В одном из популярных небольшевистских журналов издававший его участник и очевидец тех событий Николай Суханов в довольно пренебрежительной форме комментировал появление Сталина в марте 1917 г. в Исполнительном Комитете Петроградского Совета. Заметив, что среди «генералитета» большевистской партии имелось много фигур покрупнее и вождей подостойнее, Суханов продолжал: «Сталин же за время своей скромной деятельности в Исп. Комитете производил – не на одного меня – впечатление серого пятна, иногда маячившего тускло и бесследно. Больше о нем, собственно, нечего сказать». Сталин не упоминается и в книге Джона Рида «10 дней, которые потрясли мир», изданной в России в 1923 г. с восторженным предисловием Ленина, рекомендовавшим «правдивое и необыкновенно живо написанное изложение событий...». Как мы уже видели, в не совсем выгодном свете он предстал и в таких первых воспоминаниях большевиков о революции, как мемуары Шляпникова.
И все же, если на этом поставить точку, то может сложиться неверное представление о роли Сталина в революции. Год 1917-й явился важной вехой на пути Сталина к вершине. Находясь в центре революционных событий, участвуя в совещаниях большевистского Центрального Комитета, действуя как один из ведущих партийных организаторов, он накопил значительный опыт политика. Именно тогда, как заметил позднее Троцкий, Сталин получил статус признанного члена большевистского генерального штаба и наконец «стал окончательно Сталиным». Он зарекомендовал себя главным специалистом партии по проблемам национальных меньшинств. И хотя Сталин и не покрыл себя славой в год революционного переворота, он приобрел достаточное влияние на дела партии. Прежний опыт комитетчика, склонность к подобной деятельности пригодились в ЦК, возглавлявшем партию. С численным ростом Центрального Комитета (с 9 членов и 5 кандидатов в апреле до 21 члена и 10 кандидатов в августе 1917 г., после VI съезда партии) Сталин оказался среди десятка (или около того) наиболее влиятельных партийных руководителей. Когда, например, на одном из октябрьских заседаний ЦК создал Политическое бюро, которому в первое время предстояло осуществлять политическое руководство, Сталин был избран в его состав вместе с Лениным, Зиновьевым, Каменевым, Троцким, Сокольниковым и Бубновым. А когда через неделю ЦК организовал Военно-революционный центр, возглавляемый Троцким, в числе его пяти членов (вместе с Свердловым, Дзержинским, Бубновым и Урицким) был и Сталин. Ни одна из этих организационных мер не имела существенного влияния на разворачивавшиеся с головокружительной быстротой события. Однако обе они явились ступенями в возвышении Сталина как вождя партии.