Коба. Годы становления

Грузинский пролог

Прекрасен родной край Иосифа Джугашвили. Земля с древней культурой помнит героическое прошлое независимой грузинской монархии, достигшей в XI и XII веках своего расцвета. Православие пришло в Грузию из Византии в 330 году, или на шесть столетий раньше крещения Руси. Грузия богата литературными традициями, достижениями в области архитектуры и изящных искусств. Согласно источнику XVIII века, ее люди «храбры, оружелюбивы, горды, отважно смелы, славолюбивы так, что ради своего имени не остановились бы причинить досаду родине и природному своему царю. Гостеприимны, любят чужеземцев, жизнерадостны. Если их бывает вместе два или три, лишения им нипочем, щедры, не щадят ни своего, ни чужого, сокровищ не копят; благоразумны, быстро сообразительны, усваивающи, любят учение. Они уступчивы, помнят добро и за добро воздают добром, стыдливы, к добру и злу легко склоняются, опрометчивы, славолюбивы, вкрадчивы и обидчивы...»
Небольшие размеры, уязвимость границ и привлекательность для более сильных соседей были причинами того, что после героической эпохи царя Давида и царицы Тамары (XI и XII столетия) историю Грузин можно представить как череду сменяющих друг друга порабощений. В XIII веке ее покорили татаро-монголы. Долгий период монгольского гнета сменился в XVI и XVII веках турецким, а затем персидским господством, которые сопровождались опустошительными грабежами. В конце XVIII века маленькое разоренное княжество с населением в каких-то полмиллиона человек стало вассалом раздвигающей границы Российской империи, что явилось прелюдией к его захвату.
В 1801 г. царь Александр I издал манифест, в котором объявил о присоединении Восточной Грузии. Грузинскую царскую семью отстранили от власти. Позже верховную политическую власть осуществляли наместники России на Кавказе, чья резиденция находилась в Тифлисе. В 1811 г. русские изгнали патриарха грузинской православной церкви и учредили экзархат Грузии во главе с католикосом-патриархом, вошедший в лоно русской православной церкви. Большое число русских чиновников заняло в Грузни административные посты. Вскоре русские войска отбили у турок Западную Грузию и, подавив сопротивление местного населения, установили контроль над всей территорией. Время от времени, однако, здесь вспыхивали восстания, а горцы под предводительством имама Шамиля вели затяжную партизанскую войну. Лишь в 1860 г. Россия смогла завершить военное умиротворение страны.
К этому времени в среде грузинской интеллигенции возникло литературное движение, имевшее целью содействовать пробуждению в народе национального самосознания. Его руководителями были молодые люди из числа грузинской аристократии, которые учились в русских университетах, а затем, вернувшись в Тифлис или в свои поместья, писали (на грузинском языке) рассказы, поэмы и романы, прославляя героическую эпоху Грузии и увязывая воедино темы национального угнетения и социального протеста. Видными членами этой группы были Даниэль Чонкадзе, Рафаэл Эристави, Акакий Церетели, а ее лидером – князь Илья Чавчавадзе, который для укрепления движения (помимо прочего) основал в 1877 г. литературный журнал «Иверия» (древнее название Грузии). В этот период уже существовала еще одна группа «Меоре-даси» («вторая группа»), которая продолжала эту работу, однако в более радикальном духе.
Примечательной чертой грузинской интеллигенции было то, что она увязывала идеи национального освобождения с идеями социальных перемен. В 70-е и 80-е годы под влиянием революционных сочинений русских народников и, конечно же, понимания, что без глубоких перемен в самой России освободить Грузию от гнета царского самодержавия невозможно, отдельные представители грузинской интеллигенции объединились ради общего дела с народниками. Другие позже вступили на марксистский путь. Ведущей фигурой последних, которые в 1892 – 1893 гг. приобрели известность как участники «Месаме-даси» («третья группа»), был Ной Жордания. После обучения в Тифлисской духовной семинарии (которая благодаря стараниям грубых надзирателей, желавших любыми способами русифицировать учеников, скорее напоминала школу грузинского национализма, чем центр подготовки лояльных священнослужителей русско-грузинской православной церкви) Жордания отправился за границу. Во время учебы в ветеринарном институте Варшавы он познакомился с идеями марксизма по сочинениям немецкого социал-демократического теоретика Карла Каутского. В 1892 г. Жордания вернулся в Грузию убежденным марксистом и помог составить программу новой «Месаме-даси», которая стала ядром грузинской социал-демократии.
Вскоре после ее создания Жордания, оказавшийся под угрозой ареста, вновь выехал за границу на четыре года. На этот раз он встретился с Каутским и Плехановым. Вернувшись в 1897 г. в Грузию, Жордания и его товарищи начали редактировать еженедельную газету «Квали» («Борозда») на грузинском языке, основанную раннее членами «второй группы». Через этот орган они пропагандировали марксистские взгляды, убеждая в том, что Грузии следует возлагать надежды не на реформы, за которые боролось поколение Чавчавадзе, а на объединение с международным рабочим движением. Как это ни парадоксально, но сперва русские власти отнеслись к грузинским марксистам весьма снисходительно, ибо их рассуждения о классовых противоречиях казались им менее опасными, чем сепаратистские призывы либералов. Хотя «Квали» и не являлась органом «легальных марксистов», тем не менее издавалась легально. Жордания и умеренное большинство «Месаме-даси», включая и таких видных деятелей, как Николай Чхеидзе и Сельвестр Джибладзе, в конце концов примкнули к русским меньшевикам, а более радикальное меньшинство, в том числе и будущий советский историк революционного движения в Закавказье Филипп Махарадзе, потянулись к большевизму. Жордания впоследствии возглавил правительство (1918) независимой Грузинской Республики, свергнутое Красной Армией в 1921 г.
В начале XX столетия русские власти в Закавказье уже не без тревоги взирали на социал-демократическое движение. Хотя экономика Закавказья оставалась преимущественно аграрной, промышленность развивалась быстрыми темпами благодаря богатым залежам полезных ископаемых. На берегу Каспийского моря, в юго-восточной оконечности Закавказья, расположен город нефтяников Баку, будущая столица Азербайджанской ССР. В Тифлисе с населением примерно в 200 тыс. человек на промышленных предприятиях работало свыше 25 тыс. человек. В это число не входили рабочие крупных железнодорожных мастерских. Морской порт Батум на побережье Черного моря в Западной Грузии являлся конечным пунктом проложенного из Баку нефтепровода, центром нефтеперерабатывающей и другой промышленности. Большое число народа было занято на марганцевых рудниках Чиатуры в Центральной Грузии. Индустриальное развитие в значительной степени финансировалось за счет иностранных капиталовложений. Условия работы были, как правило, тяжелые, забастовки и профсоюзная деятельность – запрещены. Недовольные рабочие, по понятным причинам, охотно откликались на пропаганду революционеров - марксистов, и не удивительно, что главные центры Закавказья активно включились в те бурные события, которые охватили значительные регионы Российской империи в начале XX века.


Отрочество

Из четырех детей Виссариона и Екатерины Джугашвили остался в живых только последний, Иосиф, родившийся 21 декабря 1879 г. В раннем возрасте его звали Coco, обычным грузинским уменьшительным именем для Иосифа. Полуграмотные родители из крестьян (потомки крепостных) были бедны и жили в небольшом, взятом в аренду домике на окраине Гори, в так называемом русском квартале, рядом со старыми русскими армейскими бараками.
Гори (что по-грузински означает «холм») расположен в гористой местности на востоке Грузии, примерно в 45 милях к северо-западу от Тифлиса. В те времена он являлся уездным центром Тифлисской губернии. На протяжении всей истории его неоднократно разрушали землетрясения. В прошлом один из пунктов караванного пути, этот город стал станцией главной железнодорожной линии, построенной в 1871 г. и соединившей черноморский порт Поти с Тифлисом. К моменту рождения Coco город насчитывал 8 – 9 тыс. жителей.
В источниках XIX столетия Гори – живописный городок, раскинувшийся на берегу Куры у подножия высокого холма с крепостью на вершине. Максим Горький, посетивший Гори в 90-е годы во время одного из своих длительных скитаний, обнаружил в этих местах сильный колорит «какой-то обособленности и дикой оригинальности». В очерке для газеты своего родного Нижнего Новгорода он описывал «знойное небо над городом, буйные и мутные волны Куры, около него, неподалеку горы, в них какие-то правильно расположенные дыры – это пещерный город – и еще дальше, на горизонте, вечно неподвижные белые облака – это горы главного хребта, осыпанные серебряным никогда не тающим снегом». Такие картины природы окружали Coco Джугашвили в детстве.
О его предках известно немного. Прадед по отцу, по имени Заза Джугашвили, в начале XIX века участвовал в крестьянском восстании против русских и затем нашел убежище в деревне Диди-Лило близ Тифлиса. Его сын Вано развел в этой деревне виноградник, и здесь у Вано родился сын Виссарион, по прозвищу Бесо. После смерти отца Бесо поселился в Тифлисе и нашел работу на кожевенном заводе Адельханова, где обучился сапожному ремеслу. Через некоторое время некий Барамов открыл в Гори сапожную мастерскую, и среди нанятых им на работу был и Джугашвили. В Гори Бесо познакомился и вступил в брак с Екатериной Геладзе, из семьи бывших крепостных, проживавших в соседнем селении Гамбареули. После отмены в Грузии в 1864 г. крепостного права (на три года позднее, чем в самой России) семья Геладзе переселилась в Гори. Тогда Екатерине было 9 лет, когда же родился Coco, ей было немногим более двадцати, к тому времени она уже похоронила троих детей.
Джугашвили сняли домик, который состоял из единственной маленькой комнаты. Стол, четыре табуретки, кровать, небольшой буфет с самоваром, настенное зеркало и сундук с семейными пожитками – вот и вся его обстановка. На столе – медная керосиновая лампа. Белье и посуда хранились в открытых стенных шкафах. Винтовая лестница вела в подвальное помещение с очагом, на котором Екатерина, должно быть, готовила пищу. Бесо держал здесь кожу и сапожный инструмент. Из мебели были некрашеная табуретка да колыбель Coco.
По описаниям, Бесо Джугашвили был худощавым, с черными волосами, бородой и усами. Современники отмечали, что в молодости Coco внешне очень походил на отца. Достоверно известно, что Бесо был суровым, вспыльчивым человеком и большим любителем выпить. В конце концов он умер после драки в трактире. Екатерина и Coco постоянно страдали от его побоев. В 1885 г., когда Coco было пять лет, Бесо вернулся на фабрику Адельханова в Тифлисе, не порывая, однако, связи с семьей. Между тем Екатерина с трудом сводила концы с концами, работая прачкой, швеей и кухаркой в богатых домах Гори.
Coco Джугашвили оказался не по годам развитым, способным в учении, энергичным, физически подвижным ясноглазым ребенком, большим любителем всяческих забав. Обладая хорошим голосом, он пел в школьном хоре горийской церкви. Роста был небольшого, вероятно, не более пяти футов и четырех-пяти дюймов (или 1 метр 63 см). (Перенесенная в детстве оспа оставила на лице свои следы) Пережил он и свою долю мальчишечьих злоключений. Как-то в возрасте 10 или 11 лет, когда Coco стоял в толпе, собравшейся на берегу речки по случаю религиозного праздника, в толпу врезался бешено мчавшийся фаэтон, который сбил мальчика; он потерял сознание и от полученных ушибов оправился только через две недели. Горестными воплями встретила Екатерина людей, принесших к дому бесчувственного Coco. Тогда ли или в другое время заражение крови от загноившегося ушиба привело к тому, что левый локтевой сустав стал плохо сгибаться. Много лет спустя он рассказал свояченице, что во время мо- билизации 1916 г. его из-за этого небольшого физического недостатка признали непригодным к военной службе.
Ценным источником информации о начальном периоде жизни Джугашвили являются опубликованные в Берлине мемуары его бывшего близкого друга и школьного товарища (в Гори) – Иосифа Иремашвили. Мальчики познакомились на школьном дворе как соперники в соревновании по борьбе, в котором Coco Джугашвили одолел Coco Иремашвили, схватив сзади в тот момент, когда последний стряхивал с себя пыль. Иремашвили, для которого квартира Джугашвили стала вторым домом, вспоминал приятеля как худого, но крепкого мальчика, с упорным безбоязненным взглядом живых темных глаз на покрытом оспинами лице, с гордо откинутой головой и внушительным, дерзко вздернутым носом. Не такой по-ребячьи беззаботный, как большинство товарищей по училищу, он временами словно встряхивался и целеустремленно, с упорством принимался или карабкаться по скалам, или же старался забросить как можно дальше камень. Отличался равнодушием к окружающим; его не трогали радости и печали товарищей по училищу, никто не видел его плачущим. Характеристика заканчивалась словами: «Для него высшая радость состояла в том, чтобы одержать победу и внушить страх... По-настоящему любил он только одного человека – свою мать. Как мальчик и юноша он был хорошим другом для тех, кто подчинялся его властной воле».
Иремашвили вспоминает о Екатерине Джугашвили как о благочестивой и трудолюбивой женщине, сильно привязанной к сыну. Она обычно носила традиционную одежду грузинских женщин, пользовалась в общине уважением и по старинному обычаю посвятила свою жизнь служению богу, мужу и сыну. Отсюда, однако, не следует, что Екатерина обладала мягким и покорным нравом. Подобное предположение противоречило бы тому образу, который сам Сталин нарисовал в беседе с дочерью Светланой в 40-е годы. По словам Светланы, Сталин на протяжении всей жизни был самого высокого мнения о матери, которую считал умной женщиной, хотя и не получившей образования. Рассказывал, что она поколачивала его в детском возрасте, так же как и Виссариона, когда тот выпивал. Она хотела, чтобы сын стал священником, и всегда сожалела о том, что этого не произошло. Когда Сталин навестил мать в 1935 г. незадолго до ее смерти, она, к его удовольствию, сказала: «А жаль, что ты так и не стал священником». На основании известных ей фактов Светлана пришла к заключению, что Екатерина была женщиной с пуританской моралью, строгой и решительной, твердой и упрямой, требовательной к себе и что все эти качества перешли к сыну, который больше походил на нее, чем на отца. Привязанность, которую Coco Джугашвили испытывал к своей матери, резко отличалась от его чувств по отношению к отцу. Иремашвили рассказывает о жестоких побоях, которыми часто награждал ребенка пьяный Виссарион, о постепенно возраставшей антипатии Coco к отцу. Живя под постоянной угрозой выходок вспыльчивого Виссариона и наблюдая с возмущением, как матери приходилось ночами работать на швейной машине, так как Виссарион пропивал почти все свое небольшое жалованье, Coco начал ненавидеть этого человека и по возможности избегать его. В характере Coco появилась мстительность, свойственная ему и в дальнейшей жизни; он стал бунтарем против отеческой власти в любом проявлении. «Незаслуженные страшные побои, – писал Иремашвили, – сделали мальчика столь же суровым и бессердечным, каким был его отец. Поскольку люди, наделенные властью над другими благодаря своей силе или старшинству, представлялись ему похожими на отца, в нем скоро развилось чувство мстительности ко всем, кто мог иметь какую-либо власть над ним. С юности осуществление мстительных замыслов стало для него целью, которой подчинялись все его усилия». В 1890 г., когда Coco было 11 лет, Бесо умер от ножевого ранения, полученного в пьяной драке. «Ранняя смерть отца не произвела на ребенка никакого впечатления, – замечает Иремашвили. – Он ничего не потерял со смертью человека, которого должен был называть отцом».
От побоев Виссариона страдала и Екатерина. Вполне возможно, что волевая женщина порой перечила мужу, вызывая вспышки гнева. «Мать била мальчика, – писала Светлана, основываясь на рассказах отца, – а ее бил муж». Однажды, сообщает она, ребенок навлек на себя гнев отца, безуспешно пытаясь защитить мать от нападок. Он бросил в Бесо нож и затем, убежав от погнавшегося за ним разъяренного отца, спрятался у соседей. Нам не известно, были ли другие столь же тягостные эпизоды, примечательно, однако, то, что Джугашвили и в пожилом возрасте помнил эту историю. И ужас, который вселили в него побои матери, помогает объяснить, почему впоследствии избиение (символическое или реальное) представлялось ему одним из видов наказания, которого заслуживали наиболее злостные отступники. Так, в письме Ленину, отправленном в 1915 г. из сибирской ссылки, Сталин, упоминая «ликвидаторов», заметил: «Бить их некому, черт меня дери! Неужели так и останутся они безнаказанными?! Обрадуйте нас и сообщите, что в скором времени появится орган, где их будут хлестать по роже, да порядком, да без устали». А к концу жизни, когда арестовали группу врачей, обвинявшихся в заговоре с целью умерщвления советских руководителей, Сталин будто бы вызвал следователя и проинструктировал его относительно методов получения признания следующими словами: «Бить, бить и бить».
Таким образом, Coco Джугашвили вырос в обстановке острого семейного конфликта и материальной нужды. К тому же одно из наиболее серьезных разногласий между матерью и отцом было связано с планами, касавшимися будущего Coco. Екатерина хотела послать его в духовное училище Гори, что было бы первым шагом на пути к карьере священника. В 1888 г. Coco зачислили в училище. Учитывая бедственное положение семьи, ему определили ежемесячную стипендию в 3 рубля и, кроме того, разрешили Екатерине зарабатывать в месяц до 10 рублей, прислуживая учителям. Произошло это, однако, не без сильного сопротивления со стороны Бесо, который не разделял честолюбивого желания жены, чтобы их сын достиг в жизни более высокого положения, чем он сам. Неоднократно слышали, как он говорил ей: «Ты хочешь, чтобы мой сын стал митрополитом? Ты никогда не доживешь до этого! Я – сапожник, и мой сын тоже должен стать сапожником, да и все равно будет он сапожником!» По рассказам, Виссарион в конце концов решил осуществить свое намерение – сделать из Coco сапожника. Приехав в Гори, он забрал мальчика из училища и в Тифлисе устроил на фабрику Адельханова, где Coco, однако, проработал недолго. (Как оказалось, это был единственный пролетарский период в жизни Сталина.) И учителя, и церковные служители посоветовали искавшей поддержки Екатерине смириться и, стремясь как-то ее успокоить, пообещали устроить Coco в церковный хор экзарха Грузии в Тифлисе. Однако полная решимости женщина, не посчитавшись с советом, привела ребенка обратно в Гори и вернула в училище. Основные детали этой истории впоследствии подтвердила сама Екатерина. В 1935 г. в интервью с советским корреспондентом она, говоря о сыне, заявила: «Учился он прекрасно, но его отец, покойный муж мой Виссарион, задумал мальчика взять из школы, чтобы обучать своему сапожному ремеслу. Возражала я, как могла, даже поссорилась с мужем, но не помогло: муж настоял на своем. Через некоторое время мне все же удалось его снова определить в школу». Когда примерно через год после этого инцидента Виссарион умер, Coco, должно быть, сразу ощутил, что из его жизни исчезла зловещая тень. Однако к тому времени у мальчика уже обнаружились мстительность и озлобленность, характерные для его отца, которого он презирал. Та чуждая сила, которую олицетворял отец, каким-то образом стала сутью Coco.
Полностью отождествлял себя Coco только с матерью. Согласны мы или нет с утверждением, что он усвоил ее образ мыслей и черты характера, не вызывает, однако, сомнения тот факт, что он питал глубокую привязанность к матери, которая сильно повлияла на формирование его личности. Суть такого влияния раскрыл Фрейд, заметивший, что «мужчина, который был безусловным фаворитом своей матери, на всю жизнь сохраняет чувство победителя, ту самую уверенность в успехе, которая часто и приносит настоящий успех». В данном случае, однако, мы имеем дело не с предпочтительным (ведь других детей не было), а с чрезмерно восторженным отношением к сыну, который являлся средоточием всех материнских помыслов. Несомненно, Coco и его будущее составляли главную цель ее существования. Она всячески выражала свою привязанность к нему, привила ему постоянное стремление к успеху, который не выпал на ее долю. В результате у Coco сформировались «чувство победителя» и «уверенность в успехе», о которых говорил Фрейд. Он начал рассматривать себя человеком, который обязан превосходить других в любой деятельности: в мальчишечьей борьбе, в преодолении крутого утеса или в учебе. Сыну передалась вера матери в собственную способность добиться многого. И для этой веры были веские основания, ибо, начав посещать духовное училище, он проявил незаурядные дарования. Привыкнув к постоянному восхищению матери, он с возрастом стал воспринимать подобное отношение как должное, не только ожидая почитания, но и стремясь быть достойным его. Поощряемый поклонением матери, Coco и сам стал идеализировать себя. Это проявлялось в отождествлении с различными героями, о чем пойдет речь ниже. Постоянная боязнь отца, который мог нанести удар по его самолюбию, неотступно сопровождавшая его детские годы, должно быть, придала дополнительный импульс процессу самоидеализации, которому сопутствовало психологически неизбежное погружение в мир иллюзий.
Такое объяснение процесса формирования характера Coco Джугашвили подтверждается его поведением и успехами в училище. С самого начала он показал себя в высшей степени самоуверенным, обладающим чувством своей правоты во всем и сильной потребностью отличиться. Один из прежних друзей по училищу вспоминал Coco «твердым, энергичным и настойчивым». Другой рассказывал: «К урокам он всегда был готов – лишь бы его спросили... Он всегда показывал свою исключительную подготовленность и аккуратность в выполнении заданий. Не только в своем классе, но и во всем училище считался одним из лучших учеников. На уроках все его внимание было обращено на то, чтобы не пропустить ни одного слова, ни одного понятия. Он весь был обращен в слух – этот в обычное время крайне живой, подвижный и шустрый Сосо». Говорили, что безусловные успехи Coco в учении усилили существовавшую в школе напряженность в отношениях между детьми из богатых и бедных семей. Переходя из класса в класс как лучший ученик, он окончил школу в 1894 г. в возрасте 14 лет и получил диплом с отличием, который редко выдавался учащимся из бедных семей. После успешных вступительных экзаменов его приняли в Тифлисскую духовную семинарию на полное обеспечение.
Одаренный, старательный и трудолюбивый сын сапожника, очевидно, твердо решил преуспеть. Поэтому тем более знаменателен тот факт, что он не питал особой почтительности к представителям школьной администрации. Вместо смиренной покорности перед старшими, которую система образования стремилась привить, Coco демонстрировал независимость, например смело спрашивая учителя о причинах отставания того или иного ученика, о том, каким образом их оценки могли бы быть улучшены. Однако сам он с трудом воспринимал критику. Всегда уверенный в своей правоте, он никогда не отступал от однажды сказанного. По словам бывшего соученика, учитель Илуридзе, часто пытавшийся «срезать» Coco как вожака группы «детей нищих и несчастных», однажды попросил его назвать расстояние между Санкт-Петербургом и Петергофом. Ответ был признан неправильным, но он продолжал настаивать на своем, а когда рассерженный учитель стал угрожать и требовать извинений, Coco замолчал, а глаза его так и расширились от гнева. В другой раз, когда группа старших ребят отправилась с надзирателем училища за город, Coco первым с разбегу перепрыгнул через широкий ручей, а когда один из учеников, встав посредине потока и подставив собственную спину вместо переходного мостика, помог боязливому надзирателю, Coco проворчал: «Ишак ты, что ли? Я бы самому богу не подставил спину – не то что надзирателю». (Как говорили, Coco перестал верить в бога в 13 лет, после того как прочитал что-то написанное Дарвином или о самом Дарвине.)
Иремашвили пишет, что Coco был зачинщиком инцидента, происшедшего в коридоре училища, во время которого группа учеников освистала и осыпала насмешками одного особенно ненавистного преподавателя, и называет этот инцидент «первым бунтом Coco». Но, по-видимому, придавать данному эпизоду слишком большое значение не следует, Coco едва ли имел бы отличные успехи в учении или получил почетное свидетельство, если бы его бунтарские наклонности проявлялись бы чересчур откровенно. Кроме того, Горийское духовное училище начала 90-х годов прошлого столетия буквально пронизывал мятежный дух, поэтому молодой бунтарь вряд ли мог привлечь к своей особе слишком большое внимание. Ведь администрация Училища действовала согласно установившейся практике, которая, казалось, была специально придумана для того, чтобы сделать всех учеников бунтарями, хотя мы знаем, что это не так.
Когда Coco в 1888 г. поступил в училище, преподавание в нем велось на грузинском языке, а русский изучали как иностранный. Через два года, в разгар проводившейся царским правительством политики русификации приграничных земель, обязательным разговорным языком в классах стал русский, а грузинский занял место иностранного (два урока в неделю). На первых порах от природы говорливые грузинские ребята не могли разговаривать по-русски и постоянно переходили на свой родной язык. За это их наказывали: били кулаком или линейкой, ставили на 1 – 2 часа коленями на мелкие камешки или заставляли стоять в углу. Или же провинившийся должен был держать на вытянутой руке деревянную палку, иногда вплоть до обеда, если она не доставалась другому проштрафившемуся. Некоторые из вновь назначенных государственных чиновников, похожих на инспектора училища Бутырского (объекта упоминавшегося коридорного инцидента), еще больше накаляли обстановку, открыто демонстрируя свое презрение к грузинскому языку и вообще ко всему грузинскому. Грубые методы, с помощью которых власти пытались сделать из грузинских ребят русских мальчиков, лишь укрепляли в них чувство национальрой гордости. Изучая русский язык многие начали ненавидеть самих русских.
Вне стен училища юноши с упоением читали грузинскую литературу. Книги грузинских авторов, которых было мало в библиотеке училища, доставали через местного книготорговца, державшего небольшую библиотеку. Первой взятой Coco книгой была сентиментальная повесть Даниэля Чонкадзе «Сумарская крепость», осуждавшая крепостничество и по сюжету похожая на «Хижину дяди Тома». Книга так его захватила, что он читал почти всю ночь напролет. Coco и его друзей увлекали также поэмы и рассказы Ильи Чавчавадзе, Акакия Церетели и Рафаэла Эристави. Любимым автором этой группы был и романтический писатель Александр Казбеги. Уроженец гор и страстный грузинский патриот, Казбеги сочинял будоражащие воображение рассказы о борьбе горских племен Кавказа с вторгшимися на их землю русскими войсками. Это были, по существу, выдуманные истории, очень похожие на схватки белых с индейцами, изложенные с позиций индейцев. Особенно глубокое, надолго сохранившееся впечатление произвел на Coco Джугашвили роман «Отцеубийца».
В романе любовь, интриги и приключения переплетались с подлинными историческими событиями, имевшими место в 1845 г., когда отряды горцев, руководимые имамом Шамилем, вступили в бой с экспедиционным корпусом русских, возглавлявшимся наместником царя на Кавказе графом Воронцовым. Книга рассказывает о Иаго и Нуну, молодой крестьянской паре, постоянно разлучаемой судьбою, и об их верном друге по имени Коба, который изо всех сил пытается им помочь, полагаясь главным образом на свою храбрость, находчивость, ясный ум и способность выйти с честью из любой ситуации. Иаго заключен в тюрьму, а Нуну похищена в результате козней деревенского предателя Гирголы, который сотрудничает с русскими. Стремясь помешать увезти Нуну, Коба убивает одного из похитителей и становится разбойником, а затем устраивает дерзкий побег Иаго. Оба молодых человека живут в горах подобно Робин Гуду, водят дружбу с крестьянами, сражаются с казаками и захватывают несколько русских офицеров, которых доставляют Шамилю. И в тот момент, когда они уже готовы освободить Нуну и присоединиться к Шамилю, их постигает неудача. Попав в западню, расставленную Гирголой и его людьми, они бьются с во много раз превосходящими силами противника. Иаго убит, Нуну умирает после ложного обвинения в убийстве собственного отца, и только Кобе удается спастись. В эпилоге звучит выстрел мщения Кобы, и смертельно раненный Гиргола признается во всех своих злодеяниях.
В Кобе, бесстрашном и немногословном, Coco Джугашвили нашел одного из первых достойных подражания героев, чье имя и образ так соответствовали его представлениям о самом себе как о герое. По словам современника, «идеалом и предметом мечтаний Coco являлся Коба... Коба стал для Coco богом, смыслом его жизни. Он хотел бы стать вторым Кобой, борцом и героем, знаменитым, как этот последний. В нем Коба должен был воскреснуть. С этого момента Coco начал именовать себя Кобой и настаивать, чтобы мы именовали его только так. Лицо Coco сияло от гордости и радости, когда мы звали его Кобой».
Учитывая важную роль символического образа Кобы в жизни интересующей нас личности, стоит, пожалуй, подробнее остановиться на том, что в этом образе с самого начала привлекало Coco. Коба из «Отцеубийцы» – вовсе не сложная и тонкая натура, а довольно прямолинейный идеализированный тип героя, постоянно встречающегося в романах подобного жанра, – сильный, молчаливый, бесстрашный рыцарь, доблестный в бою, меткий стрелок, ловкий и изобретательный в трудных ситуациях. Подобные качества, конечно же, должны были понравиться любому задиристому подростку, желающему вообразить себя в роли героя. Но в истории, рассказанной Казбеги, Коба обнаружил еще одно свойство, которое, несом-
ненно, сделало его для Coco Джугашвили особенно привлекательным: он выступает как мститель.
Тема отмщения проходит красной нитью через весь роман. Так, обычай кровной мести кавказских горцев многократно упоминается с одобрением. В романе простые люди Грузии горят желанием отомстить высокомерным русским завоевателям, которые захватили страну, ограбили и унизили ее народ. Сам Шамиль – «железный человек», храбрый военачальник, обожаемый своими сторонниками, – предстает как руководитель народного движения мстителей, который «олицетворял собою гнев народный». Иаго и Коба страстно желают отомстить не только непосредственным угнетателям (Гирголе и исправнику), но одновременно и русским властям, поддерживающим таких негодяев. И они видят в служении Шамилю ниспосланную небом возможность принять участие в коллективном акте отмщения. Таким образом, роман «Отцеубийца» не только дал Coco идеализированный образ героя в роли мстителя, но и убедил его в том, что свершившийся акт – триумф отмщения – достойное дело, которому можно посвятить жизнь.
И наконец, в романе присутствовала очень важная социальная тема. Описывая конфликт между грузинами и русскими, автор показывал грузинское общество разделенным по классовым признакам. Войско Шамиля, писал Казбеги, состояло из горцев и простых крестьян, чьи селения были сожжены, урожаи уничтожены, а жены обесчещены русскими завоевателями. В то же время грузинские князья и другая знать, стремившаяся к почестям и выгодным назначениям, которые позволили бы им жить подобно европейским аристократам, сражались на стороне Воронцова. Крепко связанные с традиционными институтами крепостничества, грузинские феодалы были готовы ради своекорыстных интересов пожертвовать благополучием родины. Наблюдая это, неграмотный горец Шамиль понял, что следовало бы распространить на всех грузин ту свободу и равенство, которыми пользовались его соплеменники-чеченцы, никогда не бывшие крепостными. Таким образом, с некоторой натяжкой можно сказать, что Шамиль у писателя Казбеги, как и Коба, выступает за новое социальное устройство. Когда, например, деревенская женщина обращается к Кобе с просьбой о защите от Гирголы, то в авторском комментарии говорится: «Странно! При огранизованном управлении, когда начальники, диамбеги, судьи, приставы и всякие другие чиновники наводнили страну, как муравьи, и делали вид, что чинят правосудие, простая, ни в чем не повинная женщина умоляла человека, совершившего убийство, защитить ее от несправедливости!» Хотя подобные высказывания и не являлись прямыми призывами к социальной революции, они подталкивали мысль читателя в данном направлении. Подростку с таким происхождением, как у Coco, хотевшему быть Кобой, они могли внушить (или по крайней мере подготовить почву для этого) представление о герое, как о революционере.


Семинарист

Когда четырнадцатилетний Джугашвили в августе 1894 г. вошел в каменное 3-этажное здание Тифлисской духовной семинарии, он оказался в мире, существенно отличавшемся от то го, к которому привык в Гори. Около шестисот учеников, практически все время (за исключением примерно одного часа в послеобеденное время) находившихся взаперти в строении казарменного типа, которое некоторые называли «каменным мешком», вели строго регламентированную жизнь: в 7.00 – подъем, утренняя молитва, чай, классные занятия до 14.00, в 15.00 – обед, в 17.00 – перекличка, вечерняя молитва; чай в 20.00, затем самостоятельные занятия, в 22.00 – отбой. Наряду с другими предметами изучали теологию, Священное писание, литературу, математику, историю, греческий и латинский языки. По воскресеньям и религиозным праздникам подросткам приходилось по 3 – 4 часа выстаивать церковные богослужения. Обучение велось в монотонной и догматической манере, которая подавляла всякие духовные потребности. Во главе угла, как и в Гори, была русификация. На занятиях не только вменялось в обязанность говорить по-русски, но запрещалось также читать грузинскую литературу и газеты, а посещение театра считалось смертельным грехом.
Положение усугублялось еще и тем, что в семинарии действовала система доносов, постоянной слежки со стороны монахов, угроз заключения в «темную комнату» за нарушение суровых правил. В 1931 г. в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом Сталин пояснил, что стать революционером-марксистом его побудили «издевательский режим» и «иезуитские методы» в семинарии. На вопрос Людвига, не признает ли он положительных качеств иезуитов, Сталин ответил: «Да, у них есть систематичность, настойчивость в работе для осуществления Дурных целей. Но основной их метод – это слежка, шпионаж, залезание в душу, издевательство, – что может быть в этом положительного? Например, слежка в пансионате: в 9 часов звонок к чаю, уходим в столовую, а когда возвращаемся к себе в комнаты, оказывается, что уже за это время все обыскали и перепотрошили все наши вещевые ящики... Что может быть в этом положительного?» Как видно, воспоминания все еще были мучительными. «Издевательский режим», вне всякого сомнения, способствовал превращению семинариста Джугашвили в революционера. Но здесь сыграли свою роль и другие обстоятельства, и прежде всего тот факт, что неповиновение превратилось в семинарии уже в традицию.
Это заведение давно поставляло не только рожденных в Грузии священников русской православной церкви, но и молодых грузинских революционеров. Отчисления по политическим мотивам часто имели место еще в 70-е годы XIX столетия, когда многие студенты использовали полученные знания русского языка для изучения народнической литературы, поступавшей из России. С этого времени начали действовать тайные группы самообразования и дискуссионные кружки, возникать стихийные протесты. В 1885 г. был исключен слушатель, будущий руководитель «Месаме-даси» Сильвестр Джибладзе, избивший русского ректора Чудецкого, который называл грузинский «собачьим языком», а на следующий год этого ректора убил другой исключенный семинарист. Недельная забастовка студенческого протеста возникла в 1890 г., еще одна – в конце 1893 г. В последнем случае семинаристы требовали прекратить слежку, уволить особенно ненавистных преподавателей и наряду с русским вести преподавание на грузинском языке. В ответ власти закрыли семинарию на месяц и отчислили 87 слушателей, причем 23 запретили проживать в Тифлисе. В числе высланных вожаков был и Ладо Кецховели, посещавший в Гори то же самое училище, что и Джугашвили, и повлиявший на более молодого товарища при выборе им профессии революционера.
Когда Джугашвили через несколько месяцев после забастовки прибыл в семинарию, отголоски бунта еще ощущались. С первых дней Coco невзлюбил семинарию. Будучи в первый раз на каникулах в Гори, он в одной из кондитерских жаловался знакомому на семинарские порядки и поведение монахов. Вскоре вместе с другими слушателями, среди которых был и его приятель Иремашвили, Coco принял участие в создании подпольного кружка молодых социалистов. К тому времени изменилось и его отношение к учебе. Он уже не старался быть первым; преуспевал только по двум предметам (гражданской истории и логике), которые его особенно интересовали, а остальным уделял лишь столько внимания, сколько требовалось, чтобы получить переходной балл. Его манера держаться и отношение к товарищам также переменились. Друзья-семинаристы, которые помнили Coco живым пареньком, довольно веселым и общительным, теперь видели его серьезным, сдержанным, погруженным в себя. Давид Папиташвили вспоминал: «После вступления в семинарию товарищ Coco заметно изменился. Он стал задумчив, детские игры перестали его интересовать». В аналогичном смысле высказался и Вано (младший брат Ладо Кецховели), хорошо знавший Coco. Он заметил: «В этот период характер товарища Coco совершенно изменился: прошла любовь к играм и забавам детства. Он стал задумчивым и, казалось, замкнутым. Отказывался от игр, но зато не расставался с книгами и, найдя какой-нибудь уголок, усердно читал». У молодого Джугашвили начали проявляться скрытность и угрюмая отчужденность, характерные для него в более поздние годы. Приобрел он известность и тем, что легко обижался даже на шутки. Серго Орджоникидзе, соратник по революционной работе в Грузии, вспоминал, что Coco имел обидчивый характер» еще в юности и что друзья по Тифлисской семинарии удивлялись по поводу этой, по их мнению, совершенно негрузинской черты характера Джугашвили. «Коба не понимает шуток, – с грустью говорили они. – Странный грузин – не понимает шуток. Отвечает кулаками на самые невинные замечания».
Хотя вскоре после поступления в семинарию когда-то образцовый ученик и перестал стремиться к успехам в учебе, он тем не менее продолжал ощущать потребность отличиться. Свою жажду подвига он лишь перенес на другие сферы: на социалистическое самообразование и (со временем) революционную деятельность. Недавно обретенная самоуглубленность и сдержанность не помешали Coco утвердиться в качестве вожака группы. Самонадеянное «чувство победителя» не покинуло его. Начав вместе с Иремашвили карьеру бунтовщика в кружке молодых социалистов, он нисколько не сомневался в своем праве принадлежать к руководству движением. Члены кружка самообразования избрали лидером семинариста-старшеклассника Девдариани, который составил для новичков шестилетнюю программу чтения, имевшую целью к моменту окончания семинарии сделать из них образованных социал-демократов. Но прошло совсем немного времени, как Джугашвили организовал несколько кружков и стал сам вести в них занятия. И вновь, теперь уже в семинарский период, проявилось стремление к личной власти, то есть то самое качество, Которое отличало Джугашвили и в более поздние годы. То же самое можно было сказать о его нетерпимом отношении к иным мнениям. По словам Иремашвили, во время дискуссий среди молодых социалистов в семинарии Coco имел привы«ку упорно настаивать на собственной правоте и безжалостно критиковать другие взгляды. В результате группа раскололась на тех, кто, уступая давлению, согласился стать послушным последователем Джугашвили, и тех, кто мыслил более независимо и не желал уступать деспотическим методам Coco.
По общему признанию, он стал усердным читателем посторонних» книг. Семинаристы брали их в частной библиотеке или получали из других источников и тайно проносили в семинарию. Читали где только можно: ночью в постели при свече, в укромном месте за поленницами дров во дворе, на церковной лестнице и в самой церкви. Иремашвили рассказывает: «Тайно, на занятиях, на молитве и во время богослужения, мы читали «свои» книги. Библия лежала открытой на столе, а на коленях мы держали Дарвина, Маркса, Плеханова и Ленина». Вначале, вспоминает Иремашвили, он и Coco, читали много грузинской литературы. Одним из любимых произведений была грузинская эпическая поэма XII века «Витязь в тигровой шкуре» Шота Руставели, в которой трое друзей-витязей вызволяют прекрасную девушку из заточения в крепости и таким образом спасают от принудительного замужества. Следует отметить, что в первый год пребывания в семинарии Сосо сочинил ряд поэм на грузинском языке, которые были напечатаны в тифлисской литературной газете «Иверия» в 1895 г. Он интересовался русской и западной литературой, прочитал, помимо прочего, «Мертвые души» и «Ярмарку тщеславия» и приобрел немалые литературные познания. Благодаря тому что монахи неоднократно ловили его за чтением запрещенных книг, нам теперь известны названия некоторых этих сочинений. Так, в журнале поведения за ноябрь 1896 г. имеется следующая запись инспектора Гермогена:
«Джугашвили, оказалось, имеет абонементный лист из «Дешевой библиотеки», книгами из которой он пользуется. Сегодня я конфисковал у него соч. В. Гюго «Труженики моря», где нашел и названный лист». Дальнейшая запись гласит: «Наказать продолжительным карцером – мною был уже предупрежден по поводу посторонней книги – «93-й год» В. Гюго». Следующая запись (март 1897 г.) сообщает, что Джугашвили вот уже в 13-й раз замечен за чтением книг из «Дешевой библиотеки» и что у него отобрана книга «Литературное развитие народных рас».
Как это часто случается при самообразовании через чтение, одна книга ведет к другой. Возможно, именно «93-й год» В. Гюго пробудил интерес Джугашвили к книгам о Великой французской революции, о событиях 1848 г., о Парижской Коммуне. Историческая и политическая, особенно социалистическая, литература все сильнее увлекала его. Рассказывали, что он прочитал 1-й том «Капитала» по рукописной копии (вероятно, сокращенной) , которую студенты сделали с единственного имевшегося в тифлисской библиотеке экземпляра. Неизвестно, когда Coco приступил к чтению русской марксистской литературы и когда впервые познакомился с произведениями Ленина. Имеются, однако, некоторые свидетельства о том, что Ленин (под псевдонимом Тулин) произвел на Джугашвили впечатление еще до того, как он покинул семинарию в 1899 г. Учившийся вместе с Coco в духовной семинарии П. Капанадзе вспоминает горячую дискуссию в один из дней 1898 г. в сквере, возле здания семинарии. Тогда Джугашвили резко критиковал взгляды редактора газеты «Квали» Ноя Жордания. Как только прозвучал звонок и группа разошлась, Coco сказал Капанадзе, что читал статьи Тулина, которые ему очень понравились, и добавил: «Я во что бы то ни стало должен увидеть его».
Группа самообразования дала Coco первый опыт подпольной работы, который вскоре стал еще богаче. Как рассказывал товарищ по семинарии Д. Гогохия, по совету Джугашвили студенты сняли в городе комнату за пять рублей в месяц (средства представили семинаристы, получавшие от родителей деньги на мелкие расходы), на которой собирались один-два раза в неделю в послеобеденный перерыв на дискуссии. Но этим их деятельность не ограничилась. Как-то вечером Джугашвили и Иремашвили тайком выскользнули из семинарии и отправились в дом рабочего главных тифлисских железнодорожных мастерских на собрание социал-демократической организации железнодорожников. Совершивший побег революционер, в черной рубашке с красным галстуком, с запавшими горящими голубыми глазами на худом бледном лице, несколько часов безраздельно владел их вниманием, рассказывая о страданиях политических заключенных в суровых сибирских краях. Другим местом соприкосновения с социал-демократией служила редакция газеты «Квали», которую некоторые семинаристы регулярно посещали. Иремашвили вспоминал: «Коба несколько раз ходил с нами, затем издевался над членами редакции». Его рассказ совпадает с более поздними воспоминаниями Жордания о том, как однажды в конце 1898 г. в редакцию «Квали» пожаловал юноша, который, отрекомендовавшись воспитанником семинарии Джугашвили и постоянным читателем марксистского еженедельника, заявил, что решил бросить семинарию и посвятить себя работе среди рабочих, и попросил совета. Поговорив с ним некоторое время, Жордания пришел к заключению, что для партийного пропагандиста теоретических знаний у него недостаточно, и поэтому порекомендовал остаться в семинарии еще год и продолжить марксистское самообразование. «Подумаю», – ответил Джугашвили и ушел. Примерно через полгода Жордания посетил его коллега Джибладзе и вне себя от возмущения рассказал о том, что тому молодому человеку поручили рабочий кружок, а он начал вести пропаганду не только против правительства и капиталистов, но и «против нас».
Пример Ладо Кецховели, несомненно, явился одним из факторов, повлиявших на решение Джугашвили целиком посвятить себя социал-демократической деятельности. Кецховели после высылки перебрался в Киев, где намеревался учиться далыпе. В 1897 г. он нелегально вернулся в Тифлис, примкнул к «Месаме-даси» и начал вести конспиративную жизнь профессионального революционера. Поступил на работу в тифлисскую типографию, чтобы научиться печатному делу, и, работая здесь, сумел отпечатать отдельные нелегальные брошюры и прокламации, а также первую нелегальную грузинскую книгу: перевод сочинения Дикштейна «История куска хлеба». Убежденный в том, что издания «легальных марксистов» (например, «Квали») могут лишь развратить массы, этот энергичный радикал наладил в Закавказье выпуск подпольной марксистской литературы и обучил многих товарищей конспиративной технике нелегального печатания. Переселившись в начале 1900 г. в Баку, он основал там подпольную типографию (известную под кодовым названием «Нина»), которая с начала 1901 г. выпускала «Искру» и нелегальную газету грузинских марксистов «Брдзола» («Борьба»). Перед этим в Тифлисе с Ладо установил контакт его восторженный поклонник и бывший сосед Джугашвили. Он дружил в семинарии с его младшим братом Вано и часто приходил на квартиру Кецховели, чтобы читать. Здесь Джугашвили встретился и разговаривал с Ладо. Согласно более поздним воспоминаниям Вано, Ладо, вернувшись как-то домой, нашел книгу Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» раскрытой. Услышав, что ее читал Coco, Ладо отметил проницательный ум подростка и предсказал ему видную роль в революционном движении.
Каким бы ни было отношение Ладо к Coco, последний, как видно, испытывал к старшему Кецховели что-то похожее на чувство благоговения перед героем. Арестованный в 1902 г. Кецховели был в августе 1903 г. застрелен тюремным часовым в тот момент, когда выкрикивал через решетку своей камеры: «Долой самодержавие! Да здравствует свобода! Да здравствует социализм!» Двадцать лет спустя, выступая в клубе старых большевиков в Москве, Авель Енукидзе, в прошлом известный революционный деятель Закавказья, а затем видный советский работник, отзывался о Кецховели следующим образом: «Товарищ Сталин много раз с удивлением подчеркивал выдающиеся способности покойного товарища Кецховели, который в то время умел правильно ставить вопросы в духе революционного марксизма. Сталин часто вспоминает, что Кецховели еще в тот момент стоял на совершенно правильной большевистской точке зрения. Я и т. Сталин не сомневаемся в том, что, если бы Кецховели удалось жить до раскола РСДРП, он бы целиком стоял в рядах большевиков и был бы одним из влиятельнейших и сильнейших работников нашей партии». По-видимому, не столько деятельность, сколько сама личность Кецховели оказала влияние на формирование характера Джугашвили. Образ убежденного и пламенного революционера, который был старше его на четыре года, 18-летний семинарист нашел необычно привлекательным и достойным подражания. Горийское духовное училище, Тифлисская духовная семинарии и затем конспиративный мир революционной политики – таков путь, который прошел Кецховели раньше Coco. Он был живым примером человека, сделавшего революцию своей профессией, и подтверждением практической возможности аналогичного выбора для Джугашвили, который в 1898 г. также примкнул к «Месаме-даси».
Решение оставить семинарию до ее окончания, по-видимому, явилось просто логическим следствием развития событий. Иремашвили убеждал Coco не делать этого, напоминал, что завершение шестого (последнего) курса (1899 – 1900) позволит ему поступить в русский университет. Однако Джугашвили уже полностью овладела идея революционной карьеры. Кроме того, он опасался, что администрация семинарии не даст ему закончить последний учебный год. Такая мысль, возможно, была не лишена основания. К пятому курсу Coco уже имел прочную репутацию смутьяна и больше не старался скрывать своих мятежных взглядов. Однажды инспектор Абашидзе застал его за чтением посторонней книги, которую выхватил у него из рук. Однако Coco вырвал книгу у Абашидзе. Возмущенный монах воскликнул: «Ты разве не видишь, с кем имеешь дело?» Coco протер глаза, пристально посмотрел на него и ответил: «Вижу перед собой черное пятно и больше ничего». Фамилия этого инспектора указана в конце следующей записи в журнале регистрации поведения за 1898/99 г.: «Джугашвили Иосиф (V, I) во время совершения членами инспекции обыска у некоторых учеников 5-го класса несколько раз пускался в объяснения с членами инспекции, выражая в своих заявлениях недовольство производящимися время от времени обысками среди учеников семинарии, и заявил при этом, что-де ни в одной семинарии подобных обысков не производится. Ученик Джугашвили вообще непочтителен и груб в обращении с начальствующими лицами, систематически не кланяется одному из преподавателей (С. А. Мураховскому), как последний неоднократно уже заявлял инспекции...
Сделан был выговор, посажен в карцер по распоряжению о. Ректора на пять часов»
Поскольку дела приняли такой оборот, не удивительно, что Джугашвили в мае 1899 г. покинул семинарию. Нам неизвестно, как на это реагировала мать, но догадаться нетрудно. Согласно семинарским записям, опубликованным в «Духовном вестнике Грузинского экзархата» в июне-июле 1899 г., Coco исключили потому, что он «по неизвестной причине» не явился на экзамены в конце учебного года. Характерно, что позднее он драматизировал данный эпизод. В анкете делегата Московской районной партийной конференции, состоявшейся в 1931 г., бросивший учебу семинарист, отвечая на вопрос об образовании, указал: «Вышиблен из православной духовной семинарии за пропаганду марксизма».


Профессиональный революционер

Готовиться к роли профессионального революционера Джугашвили начал еще до того, как бросил семинарию.Порученный ему в 1898 г. организацией «Месами-даси» кружок самообразования состоял из рабочих Главных железнодорожных мастерских Тифлиса] В то время, вспоминал он позднее, «я на квартире у Стуруа в присутствии Джибладзе (он был тогда тоже одним из моих учителей), Чодришвили, Чхеидзе, Бочоришвили, Нинуа и др. передовых рабочих Тифлиса получил первые уроки практической работы». Очевидно, на занятиях присутствовали более опытные товарищи-партийцы, которые при необходимости могли помочь Джугашвили справиться со своей задачей пропагандиста, которая сводилась к обучению рабочих марксизму. Возможно, исходя из собственного первоначального практического опыта, он в 1898 г. составил «Программу занятий в марксистских рабочих кружках».
Оставив семинарию, Джугашвили продолжал работать пропагандистом кружка самообразования рабочих железнодорожных мастерских Тифлиса, в котором его знали как Coco. В это время он, согласно опубликованной позднее официальной биографии, «перебивался», давая частные уроки. В конце декабря 1899 г. он находит работу служащего и пристанище в Тифлисской физической обсерватории. Однако такое положение длится всего три месяца. В конце марта 1900 г., в период повальной безработицы и широких волнений в Грузии, полиция, проводя облаву на местных социал-демократических активистов, устроила обыски в его комнате при обсерватории. Когда пришла полиция, Джугашвили дома не было, и он, узнав о случившемся, ушел в подполье, избежав ареста ценою потери рабочего места в обсерватории. Единственным свидетельством, пролившим какой-то свет на то, как Coco затем сводил концы с концами, являются воспоминания Иремашвили, по словам которого часть товарищей, окончивших семинарию, «объединилась, чтобы время от времени при необходимости поддерживать его».
О деятельности Джугашвили в последующие месяцы известно мало. Вместе с Джибладзе и другими он готовил в августе 1900 г. крупную, но безуспешную забастовку железнодорожных рабочих Тифлиса. В тот же период он познакомился с прибывшим в Тифлис другом Ленина, эмиссаром «Искры» Виктором Курнатовским и нашел в этом русском революционере-марксисте одного из первых своих наставников. Вместе с Ладо Кецховели и его единомышленником Александром Цулукидзе Coco разрабатывал план создания грузинской газеты «Брдзола», которая начала печататься в 1901 г. в подпольной типографии «Нина» (вместе с копиями «Искры» на русском языке). Первые печатные сочинения Джугашвили появились в этой просуществовавшей лишь короткое время грузинской газете. Постепенно он приобрел достаточное влияние в местных марксистских кругах, чтобы на партийной конференции, проходившей в Тифлисе в помещении подпольной Авлабарской типографии в ноябре 1901 г., быть избранным в состав Тифлисского социал-демократического комитета, который действовал с 1898 г.
В эти первые годы Джугашвили участвовал в революционной деятельности и политических спорах местных марксистов. Они делились (примерно, по линии «мягких» и «твердых» искровцев) на последователей Жордания, численно преобладавших, и более воинственное меньшинство (Махарадзе, Кецховели, Цулукидзе, Цхакая и другие), которое отвергало политику «легальных марксистов», пропагандировавшуюся газетой «Квали», выступало за конспиративные методы работы и требовало, чтобы движение не ограничивалось тайной пропагандистской деятельностью, а перешло к новому, «уличному» этапу, основанному на массовой агитации. Это были, так сказать, протобольшевики, и Джугашвили присоединился к ним. Он отстаивал воинственную позицию в агрессивном, фракционистском стиле, что создало ему среди грузинских марксистов репутацию человека с тяжелым характером, вечного возмутителя спокойствия. Возможно, в этом кроется причина переезда Джугашвили в Батум вскоре после избрания его в Тифлисский комитет.
Перемена места проживания произошла при обстоятельствах, которые, хотя до настоящего времени и не совсем ясны, тем не менее не делают Джугашвили чести. Грузинские меньшевики в эмиграции упорно утверждали, что он переселился в Батум после исключения партийным судом из тифлисской организации за интриги и клевету на Сильвестра Джибладзе. Согласно другой, не лишенной правдоподобия версии, причиной переезда явились разногласия по вопросу о том, следует ли в Тифлисский комитет наряду с профессиональными партийными работниками (то есть в большинстве своем представителями интеллигенции) избирать рабочих. Джугашвили безуспешно пытался воспротивиться положительному решению, выдвигая такие аргументы, как конспиративные соображения, неподготовленность и несознательность рабочих. Эта версия изложена в работе по истории закавказской социал-демократии, изданной сперва в 1910 г. в Женеве, а затем – в 1923 г. в Москве. Автор, будучи социал-демократом, участником указанных событий, прямо не назвал Джугашвили. Он лишь написал, что включению рабочих в комитет воспротивился один молодой интеллигент, позиция которого якобы мотивировалась личными причудами и жаждой власти. Потерпев в ходе голосования в комитете поражение, этот молодой человек выехал из Тифлиса в Батум, «откуда тифлисские работники получили сведения о его некорректном отношении, враждебной и дезорганизационной агитации против тифлисской организации и ее работников». Справедливости ради следует сказать, что в то время, когда Джугашвили в начале декабря 1901 г. прибыл в Батум, социал-демократическими лидерами там являлись два представителя умеренного курса, (Чхеидзе и Рамишвили), которые могли противодействовать его усилиям, направленным на организацию более боевой и конспиративной социал-демократической работы в духе Кецховели и Курнатовского.
Серьезные волнения рабочих в Батуме подготовили благодатную почву для агитационных листовок, которые Джугашвили, как рассказывали, печатал на простейшем гектографе в своей лачуге. Нам не известно, в какой мере эти листовки способствовали возникновению забастовок на заводе Манташева и на нефтеперерабатывающем заводе Ротшильда в Батуме в феврале 1902 г. Последней предшествовало увольнение 389 рабочих. За прекращением работы на нефтеперерабатывающем заводе последовал 8 марта арест 32 рабочих, после чего 600 рабочих собрались у полицейского управления, требуя освободить арестованных или посадить за решетку их самих. Полиция арестовала собравшихся. На следующий день огромная толпа рабочих пришла к тюрьме с аналогичными требованиями. Поскольку рабочие не подчинились приказу разойтись, солдаты открыли по ним огонь. В итоге: 14 убитых и много раненых. Играл ли какую-то роль Джугашвили в этих событиях – не ясно.
Волнения в ряде промышленных центров Закавказья нарастали, возможно, под влиянием батумской демонстрации 9 марта, и власти решили разделаться с социал-демократическими активистами. Ночью 5 апреля 1902 г. во время заседания Батумского социал-демократического комитета были арестованы Джугашвили и другие его члены. После годичного пребывания в батумской и шестимесячного заключения в кутаисской тюрьмах его отправляют на 3 года в ссылку в село Новая Уда Иркутской губернии (Восточная Сибирь). На место он прибыл в конце ноября 1903 г., а в начале следующего года уже совершает побег и добирается до Тифлиса. Впоследствии такое происходило неоднократно. По сведениям, приведенным в официальной биографии, между 1902 и 1913 гг. Джугашвили арестовывался восемь, отправлялся в ссылку семь и бежал с мест ссылки шесть раз. Не удалось ему бежать только из ссылки, к которой он был приговорен в 1913 г. и из которой его освободила февральская революция. Ибо в последний раз его заслали в такое отдаленное место на севере Сибири, сбежать откуда было трудно.
Вернувшись в Тифлис после первого побега в феврале 1904 г., Джугашвили скрывался на квартире социал-демократического активиста Михо Бочоридзе. Об этом нам известно потому, что здесь ему было суждено встретиться с будущим тестем Сергеем Аллилуевым, через много лет описавшим данный эпизод в воспоминаниях. Квалифицированный механик, он в начале 90-х годов переехал на юг, устроился на работу в железнодорожных мастерских Тифлиса, женился и обосновался на жительство. Он стал социал-демократом, а его дом в пригороде Тифлиса – излюбленным местом собрания революционеров. Когда Аллилуев однажды вечером по партийным делам посетил Бочоридзе, последний познакомил его с Джугашвили, который рассказал кое-что о недавнем побеге из Новой Уды. В частности, о том, что пытался бежать уже через несколько дней после прибытия, однако, не имея подходящей теплой одежды, он, обморозив лицо и уши, был вынужден вернуться. Вторая попытка увенчалась успехом. Как писала в своих мемуарах старшая дочь Аллилуева, Анна, которой в то время было восемь лет и которая слышала эту историю от отца, Джугашвили сначала не мог бежать, так как за ним установили слишком строгий надзор. Но потом, улучив подходящий момент и запасшись теплой одеждой, он отправился пешком и, едва не обморозив лицо, все-таки сумел вырваться.
Еще меньше нам известно о последующих побегах. Нужно, однако, иметь в виду, что подобные побеги были обычным делом для русских революционеров. Систему административной высылки на север европейской части России или в Сибирь не следует смешивать с более строгими и суровыми, но и реже применявшимися каторжными работами. Да и охранка не имела того штата и опыта, какими впоследствии располагал ее советский наследник. Прибыв на место, ссыльные могли по своему усмотрению устраиваться на квартиру к местным жителям и жить как вздумается, правда под наблюдением, которое варьировалось и по интенсивности, и по эффективности. Им не возбранялось переписываться, хотя власти могли читать письма. Как мы видели на примере Ленина, ссыльные имели даже возможность писать серьезные научные труды, не говоря уже о революционных воззваниях, тайными каналами переправляемых за границу. Побег сам по себе был трудным, иногда очень рискованным, но довольно часто осуществимым предприятием.
Вернувшись в феврале 1904 г. в Тифлис, Джугашвили снова с головой ушел в подпольную партийную работу. В его отсутствие социал-демократическое движение приобрело иную организационную форму. В начале 1903 г. в Тифлисе состоялся объединительный съезд представителей социал-демократических организаций Тифлиса, Баку, Батума, а также партийных групп менее крупных центров Закавказья. Съезд учредил «Кавказский союзный комитет» из девяти членов как постоянно действующую руководящую группу, и Джугашвили в какой-то момент после возвращения стал его членом. В последующие месяцы он ездил по Закавказью в связи с партийными делами и посетил в июне Баку, провел сентябрь и октябрь на западе Грузии в городе Кутаиси, сделал короткие остановки в Батуме и Чиатуре. Однако, пожалуй, вернее было бы сказать, что ездил он по «фракционным делам», ибо главное внимание в обозначившемся расколе партийных рядов он сконцентрировал на укреплении позиций своих сторонников.
Позже писали (например, Троцкий), что Джугашвили начал свою деятельность меньшевиком и присоединился к большевикам после долгих колебаний только в канун событий 1905 г. В подтвреждение ссылаются на сообщение царской полиции за 1911 г., в котором указывалось: «По вновь полученным мною агентурным сведениям, Джугашвили был известен в организации под кличками Coco и Коба, с 1902 г. работал в социал-демократической партии – организации, сначала меньшевиком, а потом большевиком, как пропагандист и руководитель 1-го района (железнодорожного)». Этот документ был опубликован 23 декабря 1925 г. в тифлисской газете Закавказского краевого комитета РКП «Заря Востока» вместе с воспоминаниями бывших товарищей Сталина в связи с его 46-летием. Копия сообщения находится среди архивов охранки в Гуверовском институте (Стэнфорд, Калифорния). Вызывает сомнение не подлинность документа, а само его содержание. Мало того, что в сообщении местом пребывания Джугашвили ошибочно назван Тифлис, хотя этот год он провел в Батуме, автор (начальник тифлисской губернской жандармерии) допускает явную ошибку, называя Джугашвили меньшевиком с 1902 г. Дело в том, что меньшевизм как течение возник после II съезда российской партии, то есть после 1904 г. Полицейского офицера, по-видимому, ввел в заблуждение тот факт, что большинство социал-демократов, с которыми Джугашвили имел дело в Тифлисе в 1900 – 1901 гг., впоследствии стали меньшевиками.
К немногим обстоятельствам ранних этапов революционной карьеры Джугашвили, которые не должны вызывать у нас ни малейшего сомнения, относится и тот факт, что он принял большевизм без всяких колебаний, как только уяснил себе суть вопросов, послуживших причиной внутрипартийных разногласий, Это удостоверяется независимыми свидетельствами двух бывших грузинских социал-демократов, написавших в эмиграции свои воспоминания.
В поездках по Закавказью после возвращения из ссылки Джугашвили отстаивал ленинскую позицию. В одном из грузинских мемуарных сочинений подчеркивается, что он уже придерживался подобных взглядов, когда в 1904 г. прибыл в Кутаиси, чтобы возглавить местный социал-демократический комитет. Еще одно неопровержимое доказательство этого содержится в двух личных письмах, посланных Джугашвили в октябре в Лейпциг проживавшему там грузинскому революционеру М. Давиташвили и переданных последним Ленину и Крупской (позднее эти письма были обнаружены в их переписке).
В письмах Джугашвили предстает как безусловный сторонник Ленина. Понятие «большевик» тогда еще не было в широком употреблении. Вначале Джугашвили попросил друга выслать ему «Искру», которая тогда оказалась под контролем антиленинского большинства и печатала статьи, критикующие ленинские взгляды. Объясняя просьбу, он писал: «Здесь нужна «Искра» (хотя она без искры, но все-таки нужна: по крайней мере в ней есть хроника, черт ее возьми, надо хорошо знать и врага)». Термин «враг» Джугашвили употребил вполне сознательно. В письме он осыпал насмешками Плеханова за то, что тот подверг критике книгу «Что делать?», которая, очевидно, для Джугашвили являлась своего рода кредо. Возражая Ленину, Плеханов, помимо прочего, утверждал, что для того, чтобы обрести революционное сознание, рабочему классу не нужны социал-демократические интеллигенты-проповедники. На это пылкий ленинец из Кутаиси заметил:
«Этот человек или совершенно рехнулся, или в нем говорят ненависть и вражда. Думаю, что обе причины имеют здесь место. Я думаю, что Плеханов отстал от новых вопросов. Ему мерещатся старые оппоненты, и он по-старому твердит: «общественное сознание определяется общественным бытием», «идеи с неба не падают». Как будто Ленин говорит, что социализм Маркса был бы возможен во время рабства и крепостничества. Теперь гимназисты и те знают, что «идеи с неба не падают». Но дело в том, что теперь речь идет совсем о другом... Теперь нас интересует то, как из отдельных идей вырабатывается система идей (теория социализма), как отдельные идеи и идейки связываются в одну стройную систему – теорию социализма, и кем вырабатываются и связываются. Масса дает своим руководителям программу и обоснование программы или руководители – массе?» И вовсе не удивительно, что первая же статья Джугашвили, опубликованная после его возращения из ссылки, представляла собой страстную защиту ленинской точки зрения по спорному первому пункту партийного Устава. Она появилась в новой нелегальной газете грузинских марксистов «Пролетариатис Брдзола» 1 января 1905 г., когда на горизонте сгущались грозовые революционные тучи.
Русская революция 1905 г., которую Ленин впоследствии назвал «генеральной репетицией», была массовым, стихийным общенациональным бунтом. Под влиянием экономического кризиса начала столетия и позорного поражения в русско-японской войне 1904 г. подспудное недовольство крупных социальных групп переросло в мятежные настроения. В такой атмосфере события петербургского Кровавого воскресенья в январе 1905 г., вызвали настоящий взрыв. По стране прокатилась волна забастовок, уличных демонстраций, крестьянских беспорядков и вооруженных выступлений – от мятежа на броненосце «Потемкин» в Одессе (увековеченного в кинофильме Сергея Эйзенштейна) до вооруженных восстаний в Москве и в ряде других административных центров. В октябре назревало что-то похожее на всеобщую политическую стачку. В это время в Петербурге сформировался Совет рабочих депутатов, в котором видную роль играл Троцкий, и политические партии впервые вышли из подполья. Манифестом от 17 октября царь провозгласил гражданские свободы и объявил о создании выборного законодательного органа – Государственной думы. Но революционные страсти полностью улеглись лишь к началу 1907 г.
В Закавказье, где глубокое социальное недовольство усугублялось национальными притеснениями, волнения 1905 г. были особенно бурными. Крестьяне с оружием в руках поднялись против помещиков, выступления рабочих приняли массовый характер, состоялись уличные демонстрации. Жестокие репрессии со стороны русских войск и не жалевших нагаек казаков, в том числе и ужасная бойня, учиненная среди собравшихся в августе на митинг в тифлисском городском зале, не смогли сдержать брожения, и к концу года Грузия оказалась в состоянии почти полной анархии. Социал-демократы всецело использовали благоприятную ситуацию для достижения собственных целей. Вместе с тем здесь, как и по всей стране, раскол в их рядах увеличился, ибо к первоначальным причинам, породившим внутрипартийные разногласия, прибавились споры относительно революционной тактики. Таким образом, революция 1905 г. ускорила превращение двух противоборствующих фракций в две воюющие между собой партии.
Джугашвили активно участвовал в грузинских событиях 1905 г., но его революционная роль не была особенно заметной. Он выступил на некоторых массовых митингах, выпустил несколько агитационных прокламаций и написал ряд статей, касавшихся революционной ситуации и внутрипартийных разногласий. Ездил по Грузии как организатор и пропагандист большевизма, затрачивая много энергии на фракционную борьбу. Так, в хронике его жизни за 1905 г., которую опубликовали позднее в 1-м томе сочинений Сталина, указывается, что в апреле он «выступает на большом дискуссионном собрании в Батуме против меньшевистских лидеров Н. Рамишвили, Р. Арсенидзе и др.», а в июле «выступает на двухтысячном дискуссионном митинге в Чиатуре против анархистов, федералистов, эсеров».
Однако Джугашвили участвовал в событиях того времени и в иной роли. В различных регионах страны, в том числе и Закавказье, боевые группы партии осуществили целую серию «экспроприации», то есть вооруженных ограблений банков, почтовых вагонов и т. п. Хотя эти операции (известные в революционных кругах как «эксы») вызвали протесты в партии, особенно со стороны меньшевиков, Ленин одобрял «эксы» и рассчитывал на них как на источник денежных средств, нужных для финансирования политической деятельности. С его молчаливого согласия экспроприации продолжались и после 1905 г., несмотря на то что их запрещала резолюция, принятая, по предложению меньшевиков, IV (Объединительным) съездом партии, состоявшимся в 1906 г. в Стокгольме. Широкую известность приобрело» нападение на Тифлисский государственный банк в июне 1907 г., которое пополнило большевистскую кассу огромной суммой денег. Тифлисской операцией руководил бесстрашный искатель приключений С. А. Тер-Петросян (Камо). Полагают, однако, что в действительности эти и другие «эксы» в Закавказье закулисно направлял Джугашвили.
Это верно, что ни один из будущих биографов даже не намекнул на данный аспект его революционной карьеры, а сам он уклонился от прямого ответа, когда немецкий писатель Эмиль Людвиг в 1931 г. в интервью заметил: «В Вашей биографии имеются моменты, так сказать, «разбойных» выступлений». Вместе с тем вполне достоверно засвидетельствовано, что, хотя Джугашвили лично никогда и не участвовал в различных «экспроприациях», он, оставаясь в тени, планировал и организовывал их. В меньшевистских источниках утверждалось, что Закавказская организация исключила его из партии за участие в тифлисском ограблении в июне 1907 г. В марте 1918 г., когда деятельность меньшевиков не была полностью пресечена победившими большевиками, Мартов написал в московской газете, что Сталина в свое время исключили из партийной организации в связи с какими-то экспроприациями. Сталин подал на Мартова в революционный трибунал, отрицая, что когда-либо судился или исключался партийной организацией. Однако он не отрицал своей причастности к экспроприациям.
В Грузии меньшевики вышли из революции 1905 г. как доминирующая социал-демократическая фракция. Успеху способствовала наряду с другими факторами та энергия, с которой они проводили меньшевистскую тактику участия в выборах в I Государственную думу. Большевики, собравшиеся в декабре 1905 г. на конференцию в Таммерфорсе, приняли решение (вопреки возражениям Ленина) бойкотировать выборы. В результате взятого грузинскими меньшевиками курса в I Думе пять из восьми грузинских мандатов, а во II Думе все эти мандаты оказались у меньшевиков. Успех грузинского меньшевизма объясняется, вероятно, его более националистической ориентацией и тем фактором, что меньшевистские вожди Грузии были более революционно настроены, чем лидеры русских меньшевиков. Влияние меньшевиков среди грузинских социал-демократов было столь велико, что из 16 грузинских делегатов, избранных на стокгольмский съезд партии, большевиков представлял только один Джугашвили. А на V съезде, проходившем в Лондоне в апреле – мае 1907 г., все делегаты Грузии с решающим голосом являлись меньшевиками. Двух большевистских представителей Грузии, Джугашвили и Цхакая, не располагавших достаточной поддержкой на местах для получения полноправных мандатов, допустили на съезд по более низкой категории делегатов с «совещательным голосом», да и то вопреки протестам со стороны меньшевиков. Когда Ленин, председательствовавший на 14-м заседании съезда, попросил проголосовать по предложению мандатной комиссии, высказавшейся за то, чтобы допустить на съезд с совещательными голосами Ивановича (Джугашвили), Барсова (Цхакая) и еще двух других делегатов, Мартов потребовал представить о них информацию и заявил: «Нельзя голосовать, не зная, о ком идет дело». На что Ленин ответил: «Действительно, это не известно. Но съезд может довериться единогласному мнению мандатной комиссии». Требование Мартова отклонили, а предложение комиссии приняли большинством голосов, причем многие воздержались. В этот момент Костров (Жордания) крикнул из зала: «Протестуем!»
Хотя в грузинской социал-демократии большевики представляли оппозиционное меньшинство, грузинский большевизм как движение все-таки существовал. На первых порах, однако, Джугашвили не играл в нем главной роли. Показателем его малозаметной роли в этот первый период служит тот факт, что он не оказался в числе 15 делегатов от местных групп, которые собрались в ноябре 1904 г. в Тифлисе на первую конференцию закавказских большевиков. Не было его и среди четырех делегатов Закавказья, приезжавших в апреле 1905 г. в Лондон на большевистский III Съезд партии, названный Троцким «учредительным съездом большевиков». Дебют Джугашвили в более высоких большевистских органах состоялся в конце того же года на конференции в Таммерфорсе. К тому времени он уже стал влиятельной фигурой, правда не в общепартийных делах, а среди большевиков местного уровня. Между прочим, во время коротких поездок на партийные съезды в Стокгольм и Лондон Джугашвили впервые имел возможность познакомиться с жизнью за границей, однако сомнительно, чтобы он провел много времени вне пределов зала заседаний. Шестинедельное пребывание в Кракове и Вене в начале 1913 г. – это единственный другой известный выезд Джугашвили за рубеж, предшествовавший поездке в 1943 г. в Тегеран на переговоры с премьер-министром Черчиллем и президентом Рузвельтом.
Вернувшись в июне 1907 г. из Лондона в Закавказье, Джугашвили лишь на короткое время остановился в Грузии, а затем обосновался в Азербайджане, в Баку. Социал-демократическая работа велась главным образом среди многонациональной массы нефтяников, которые составляли почти четверть 200-тысячного городского населения. Здесь, как и в Грузии после революции 1905 г., преобладали меньшевики, и большевики стремились изменить ситуацию. Джугашвили включился в фракционную борьбу в привычной роли партийного организатора-нелегала. Поскольку Бакинский социал-демократический комитет находился в руках меньшевиков, он поначалу являлся комитетчиком без комитета. Однако организационные усилия, предпринятые им совместно с такими ведущими бакинскими большевиками, как С. Шаумян, А. Енукидзе, П. Джапаридзе, С. Спандарян и С. Орджоникидзе, завершились созданием в октябре, конкурирующего большевистского Бакинского комитета, членом которого стал и Джугашвили. В последующие месяцы он сосредоточил внимание на новом для себя поприще революционной деятельности: на профсоюзной работе. Много позднее, оглядываясь назад, он скажет, что во время острых конфликтов между рабочими-нефтяниками и нефтепромышленниками на собственном опыте убедился, «что значит руководить большими массами рабочих». Это руководство включало практические действия по организации забастовок и оказанию влияния на профсоюзную политику, а также подготовку статей по вопросам труда для легальной большевистской профсоюзной газеты «Гудок». Вначале Джугашвили, по-видимому, занял воинственную левацкую позицию, выступая за максимум партийного контроля над профсоюзами и за бескомпромиссную ориентацию на всеобщую стачку, в то время как Джапаридзе и другие большевики более умеренных взглядов склонялись к признанию автономии профсоюзной деятельности, к использованию также и других, менее острых форм борьбы рабочих. В конце концов позицию Джугашвили отвергли, и он стал поддерживать более гибкую большевистскую политику, которая в начале 1908 г. способствовала заметному успеху социал-демократов, особенно большевиков, на выборах рабочих делегатов в совет, которому поручили подготовить платформу для запланированных переговоров с работодателями.
Но именно эти успехи послужили причиной ареста ряда социал-демократических активистов. Джугашвили (работавшего тогда под псевдонимом Нижарадзе) арестовали 25 марта 1908 г. и заключили в Баиловскую тюрьму Баку, где, продержав до начала ноября, затем выслали сроком на два года в Вологодскую губернию. Туда он отправился обычным «этапным порядком», то есть двигаясь от тюрьмы к тюрьме в группе, в которую по пути вливались другие заключенные. В январе 1909 г. его отправляют из Вологодской городской тюрьмы на место ссылки в Сольвычегодск. По дороге, передвигаясь опять же «этапным порядком» и, по всей видимости, пешком, он заболевает тифом, какое-то время находится в больнице в Вятке и достигает Сольвычегодска только к концу февраля. Через четыре месяца Джугашвили бежит на юг и в июле 1909 г. опять объявляется в бакинском подполье. В марте 1910 г. его вновь арестовывают и, продержав в Баиловской тюрьме, в начале сентября возвращают в Сольвычегодск, предварительно вручив предписание кавказского наместника, воспрещающее проживание на Кавказе в течение пяти лет. Отбыв двухгодичную ссылку в Сольвечыгодске, Джугашвили избирает Вологду местом жительства под надзором полиции. В сентябре он нелегально выезжает в Петербург по фальшивому паспорту на имя Чижикова, где устанавливает связь с Сергеем Аллилуевым и другими большевиками. После ареста в декабре его высылают в Вологду на три года, но в начале 1912 г. он снова бежит. И это был еще не последний побег.
Завершая хронику жизни молодого Джугашвили, нужно сказать несколько слов о его первом браке. Повествование будет коротким, ибо мы располагаем очень скудными сведениями. В официальных биографиях об этом ничего не говорится, и то немногое, что нам известно, почерпнуто из мемуаров Иремашвили. С невестой Екатериной Сванидзе Джугашвили мог познакомиться через ее брата Александра, который учился вместе с ним в Тифлисской семинарии. Хотя Иремашвили утверждает, что бракосочетание состоялось в 1903 г., оно, по-видимому, произошло или в 1902 г., до первого ареста и высылки Джугашвили, или же в 1904 г., т. е. после этих событий. Вероятно, на характерную для него привязанность к матери (о чем шла речь выше) указывает и тот факт, что невеста не только имела такое же имя, но во многом походила на его мать. Екатерина Сванидзе происходила отнюдь не из интеллигентной среды и не разделяла революционных взглядов своего брата Александра. Она была простой грузинской женщиной, для которой обязанности жены составляли всю суть жизни. Как и Екатерина Джугашвили, она была глубоко религиозна и, по словам Иремашвили, даже молилась ночами о том, чтобы муж отказался от кочевой жизни профессионального революционера и занялся чем-то более основательным. Напоминала она старшую Екатерину и абсолютной преданностью Иосифу, на которого «глядела... как на полубога». Где супруги жили во время редких встреч – нам не известно. Вполне возможно, что в какой-то части дома родителей Екатерины, который, как считают, находился в селении Диди-Лило близ Тифлиса, на родине далеких предков Джугашвили.
В 1908 г. Екатерина родила сына Якова, а через год заболела и умерла. Любивший ее Джугашвили был глубоко опечален. Иремашвили, ставший уже меньшевиком и, таким образом, политическим противником, тем не менее пришел, чтобы выразить свое соболезнование и присутствовать на панихиде в церкви, которую отслужили в соответствии с последней волей покойной и пожеланиями семьи Сванидзе. Когда небольшая процессия достигла кладбища, рассказывал Иремашвили, «Коба крепко пожал мою руку, показал на гроб и сказал: «Coco, это существо смягчало мое каменное сердце; она умерла и вместе с ней последние теплые чувства к людям». Он положил правую руку на грудь: «Здесь внутри все так опустошено, так непередаваемо пусто». Их сына вырастила в Грузии сестра матери.



К вопросу о связи с полицей

Так случилось, что, уезжая после очередного неприятного инцидента, возникшего отчасти из-за склонности к ссорам, Джугашвили оставлял в душах людей различные сомнения и подозрения. Переезд из Тифлиса в Батум – первое событие такого рода. Второе, по всей вероятности (как указывалось выше), связано с переездом в Баку. А отъезд из Баку мог бы в определенной степени считаться третьим таким эпизодом. Во всяком случае, бакинский период был омрачен соперничеством, которое возникло между ним и Степаном Шаумяном, ходили слухи, что местные большевики подозревали Джугашвили в том, будто он, проинформировав полицию, способствовал аресту Шаумяна в 1909 г.
Это одно из нескольких сообщений, исходящих главным образом, из кругов грузинских меньшевиков, свидетельствующих о том, что Джугашвили подозревали в доносительстве в полицию на лиц, которых ему хотелось убрать с дороги. По словам бывшего эсера Семена Верещака, который в 1908 г. вместе с Джугашвили был в Баиловской тюрьме, последний будто бы начал доносить (хотя еще не в полицию) вскоре после ухода из Тифлисской семинарии. В воспоминаниях, опубликованных в 1928 г. в русской газете в Париже, Верещак пишет, что среди заключенных в тюрьме были учившиеся с Джугашвили в одной семинарии, которые якобы рассказывали, что после отчисления он позаботился о том, чтобы исключили других членов действовавшей в семинарии тайной социалистической группы, сообщив ректору их фамилии. Они также говорили Верещаку, что Coco признался в совершенном, но оправдывал свой поступок тем, что, потеряв право быть священниками, исключенные станут хорошими революционерами. Хотя других свидетельств, подтверждающих причастность Джугашвили к аресту семинаристов, нет, нам достоверно известно, что осенью 1899 г. семинарию были вынуждены покинуть около 40 учеников. Причем обстоятельства исключения говорят о том, что администрация семинарии узнала об их противозаконной подпольной деятельности.
Другие, основанные на слухах сведения относительно возможных контактов молодого Джугашвили с полицией в свое время сообщили старые большевики. По свидетельству Роя Медведева, в личных бумагах некоего Е. П. Фролова, члена партии с 1918 г., есть данные о том, как в начале 30-х годов советский историк партии профессор Сепп, работая в ЦК Грузинской компартии, обнаружил старую подшивку материалов царской полиции, среди которых была просьба Иосифа Джугашвили об освобождении из-под ареста с пометкой: «Освободить, если согласится давать жандармскому управлению информацию о деятельности социал-демократической партии». А в кутаисских архивах будто бы нашли донос на группу социал-демократов, подписанный Иосифом Джугашвили. В третьем случае (опять же по бумагам Фролова) какой-то член партии однажды посетил молодого Джугашвили на конспиративной квартире в Тифлисе и застал его со старшим жандармским офицером. Позднее на вопрос о причинах присутствия этого чиновника Джугашвили якобы ответил: «Он помогает нам в жандармерии».
Джугашвили мужал в чрезвычайно суровой политической среде, и отсутствие у него щепетильности в выборе средств можно считать вполне доказанным. Кроме того, точно известно, что охранка часто пыталась, применяя давление, принудить арестованных революционеров, особенно молодых, стать осведомителями. Несомненно, и Джугашвили во время первого ареста был объектом подобного давления, как это видно из приведенного выше одного непроверенного свидетельства. Более того, хотя ни одно из представленных до сих пор сообщений не является доказанным, вполне вероятно, что в какой-то момент Джугашвили действительно согласился передавать полиции информацию или в какие-то моменты поступал таким образом, причем не из желания помочь полиции, а ради достижения личных или фракционных целей. Весьма возможно, что подозрения бакинских большевиков были достаточно обоснованными.
Но чтобы согласиться с этим, нам вовсе не обязательно принимать выдвинутый в последние годы в некоторых книгах тезис, что Джугашвили был агентом царской полиции, то есть таким же агентом-провокатором, как и Роман Малиновский, который поднялся на высшие ступени руководства в дореволюционных большевистских организациях, но в 1917 г. был разоблачен и расстрелян по решению Советского правительства. Доказательств подобной связи не обнаружила и Верховная следственная комиссия Временного правительства, которая с марта по ноябрь 1917 г. занималась изучением масштабов проникновения охранки в революционное движение. Фамилия Джугашвили не значилась в подробном списке полицейских агентов, который комиссия составила на основании архивных материалов и показаний бывших высокопоставленных чиновников полиции. Между прочим, процитированное выше жандармское сообщение за 1911 г. свидетельствует о том, что Джугашвили не был достаточно хорошо известен тифлисской полиции.
В этой связи следует упомянуть еще одно обстоятельство. В 1918 г. московское издательство выпустило сборник документов из архивов охранки по истории большевизма. В них агентами полиции в социал-демократическом движении назывались 12 человек, включая Малиновского. Джугашвили среди них не было. Правда, подозрительно то, что один из двенадцати фигурировал только как Василий. Такой была одна из партийных подпольных кличек, которую в разное время, участвуя в революционном движении, использовал Джугашвили. Рассказывая об этом, Рой Медведев отмечает, что псевдоним Василий с таким же успехом мог быть у любого другого члена партии. Он также указывает на то, что по полицейским регистрациям Сталин проходит поп более привычными партийными кличками Коба и Кавказец. К этому следует добавить: если бы Джугашвили служил агентом царской охранки в революционном движении, он едва ли счел возможным использовать для прикрытия один и тот же псевдоним.
Пока единственным документальным доказательством, представленным в подкрепление тезиса о принадлежности Сталина к полицейской агентуре, является так называемое «письмо Еремина». Якобы отправленный в 1913 г. полковником петербургского полицейского управления А. М. Ереминым капитану А. Ф. Железнякову в Енисейск документ характеризует «Джугашвили – Сталина» как агента охранки с 1908 по 1912 г., после чего он будто бы порвал с нею всякую связь. В 1956 г. Исаак Дон Левин положил этот документ в основу книги «Великий секрет Сталина», в которой доказывал, что «большая чистка» 30-х годов в России имела целью ликвидировать всех, кто мог знать о прошлых связях Джугашвили с царской секретной полицией. Как было, однако, доказано, «письмо Еремина» является фальшивкой.
Другая книга, Эдварда Смита, также посвящена вопросу, был или не был Сталин агентом полиции. Автор не полагается на «письмо Еремина». В книге доказательства базируются на ряде спекулятивных истолкований поступков Джугашвили в молодые годы и событий, связанных с его биографией в тот период. Вся беда в том, что указанные Смитом поступки и события могут быть интерпретированы по-разному. Так, например, Смит раскрывает следующий эпизод, который в книге играет важную роль: тифлисская жандармерия могла предложить Джугашвили стать секретным агентом вскоре после его ухода из семинарии в мае 1899 г. и он, оставшись без работы, без копейки денег, в одиночестве и без друзей, не имел другого выбора, как только принять предложение. Шестимесячный период безработицы после ухода из семинарии – это, по мнению Смита, как раз такой отрезок времени, который необходим для обучения новобранца офицером тифлисской жандармерии. Заметив, что «мы имеем право рассмотреть подобную возможность», Смит затем начинает обращаться с возможностью как с непреложным фактом.
Вместе с тем нет никаких данных о том, что Джугашвили в тот момент находился в таком бедственном состоянии и ему настолько не хватало дружеского участия, что полиции удалось (опять же допуская, что ему в самом деле это предлагали) склонить к сотрудничеству с ними. Напротив, мы располагаем, во-первых, цитированными выше показаниями Иремашвили о том, что некоторые бывшие товарищи по семинарии сообща время от времени помогали Джугашвили, и, вовторых, сведениями из его официальной биографии, где говорится, что на первых порах он немного зарабатывал, давая частные уроки. Более того, нет и намека на то, что Джугашвили когда-либо задерживался полицией до первого ареста в Батуме в начале 1902 г. А позднее, став комитетчиком социал-демократической партии, он получил доступ к денежным средствам, квартирам и т. п., которыми партия, исходя из собственных ресурсов, могла обеспечить профессионального революционера подобного ранга. К тому времени, когда Джугашвили переехал в Баку, или, вероятнее всего, еще до переезда его роль в большевистской организации уже оправдывала такое отношение. Деньги для помощи черпались из различных источников. В статье «Партизанская война» Ленин утверждал, что средства, полученные в результате «экспроприации», идут на содержание «экспроприаторов» – «лиц, ведущих» революционную борьбу, – а Джугашвили, как мы видим, совершенно определенно принадлежал к данной категории. Другим важным источником финансов были пожертвования в партийную кассу со стороны состоятельных людей.
Медведев отмечает, что, хотя большая часть архива петербургской полиции была уничтожена во время пожара 1917 г., сохранившиеся документы не подтверждают подозрения, что Джугашвили был полицейским агентом. Медведев представил копии двух писем Центрального государственного исторического архива СССР, которые говорят об обратном. В одном их них, датированном 17 августа 1911 г., начальник охранного отделения Москвы предупреждал начальника такого же отделения Вологодской губернии о том, что «активный и очень опасный член Российской социал-демократической рабочей партии» под псевдонимом Коба, в то время завершавший срок административной высылки в Вологду, поддерживает связь с зарубежным партийным центром, откуда получил распоряжение выехать за границу для получения инструкций относительно дальнейшей работы в качестве разъездного агента Центрального Комитета. Как мы увидим в дальнейшем, предупреждение основывалось на фактах. В ответном письме от 21 августа 1911 г. начальник охранного отделения Вологды, некий полковник Конисский, указав, что настоящая фамилия Кобы Джугашвили, описал его политическую деятельность в ссылке и сообщил, что при выезде из Вологды его будет сопровождать сыщик. Конисский, в частности, писал:
«Учитывая тот факт, что Джугашвили очень осторожен и может поэтому уйти от одного сыщика, было бы лучше провести обыск и арестовать его уже теперь в Вологде. Для этой цели, пожалуйста, сообщите, располагаете ли вы информацией, необходимой для возбуждения против Джугашвили уголовного дела, и нет ли возражений с вашей стороны относительно производства у него обыска в Вологде, учитывая чрезвычайно конспиративный характер этой акции. Одновременно будет проведен обыск у всех людей, с которыми Джугашвили здесь поддерживает контакт».
Медведев замечает (и, по-моему, совершенно справедливо), что трудно себе представить, чтобы подобная переписка касалась агента-провокатора полиции.
Короче говоря, вопрос о возможной связи Сталина с полицией в самом начале революционной карьеры следовало бы разбить на два самостоятельных вопроса: 1) вступал ли Сталин в определенные деловые отношения с полицией, в процессе которых передавал информацию на других, пытаясь таким путем реализовать личные и фракционные замыслы, в то время как полиция старалась использовать эти контакты в собственных интересах; 2) был ли он полицейским агентом в полном смысле этого слова, методически подрывавшим изнутри то самое движение, которому он по всем признакам посвятил всю свою жизнь? Ввиду отсутствия в известных нынче исторических материалах бесспорных свидетельств мы вправе считать утвердительный ответ на первый вопрос только весьма вероятным. Что же касается второго вопроса, то отрицательный ответ на него обусловлен не только фактом полного отсутствия каких-либо доказательств столь прочных и длительных связей с полицией, но и нашей оценкой молодого Сталина как революционера